Новая встреча с Юлией Лежневой

Олеся Бобрик, 07.08.2010 в 11:29

Юлия Лежнева. Автор фото — Franck Juerry

Сегодня мы предлагаем нашим читателям развернутое интервью с молодой талантливой певицей Юлией Лежневой. Год назад на страницах дружественного журнала OperaNews.Ru российские меломаны могли впервые встретиться с Юлией, познакомиться с ее биографией, с ее рассуждениями о музыке. И вот - новая встреча спустя значительный промежуток времени…

— Со времени нашей предыдущей встречи в твоей жизни произошло много ярких событий, какое запомнилось больше других?

— Выступления в мае этого года с Джованни Антонини в «Оттоне на вилле», первой опере Вивальди. Наверное, отчасти потому, что это была моя первая оперная практика. Не постановка, концертное исполнение, но все равно. Все что я пела вместе с другими певцами раньше были либо мессы, либо реквием. Опера - совсем другое. Здесь есть контакт с другими исполнителями, какого в мессах нет. Мы все пели по нотам, но старались играть.

— Выступление с Джованни Антонини было так важно именно потому, что это была опера?

— Да. Но и потому, что там был сам Антонини, были замечательные барочные певцы, Соня Прина, Роберта Инверцини. Все вместе мы репетировали в Милане, на подготовку было всего четыре дня. Антонини сам говорил, что это просто «ridiculus» (лат. смешно, смехотворно), так мало времени, все надо подготовить с чистого листа…

— Давай вернемся к началу, как ты познакомилась с Антонини, как стала участницей этого проекта?

— Меня утвердили через артистического директора звукозаписывающей компании «Naive» в 2008 году, уже больше двух лет назад, еще до того, как мы с Антонини встретились. Тогда Антонини не знал обо мне. И только позже, когда он приехал для выступления на Декабрьских вечерах в Пушкинском музее, мы встретились. Мне сказали, что он хочет меня послушать. Он пришел чуть раньше, до репетиции, и я ему спела несколько арий. Тогда, при первой нашей встрече, он слушал без особых эмоций, сказал что-то односложное: «Да, да…». Но это было два года назад, тогда ведь и пела я совсем по-другому. А потом, когда я уже училась в Кардифе, у него был концерт в Бирмингемской филармонии, я поехала в Бирмингем, и мы занимались «Оттоном» три-четыре часа. Он полностью поменял мои представления о том, как надо петь речитативы. До занятий с ним я все их пропевала. Вокально все было «полновесно», но в подробности текста я почти не вдавалась. На тот момент все было только что выучено, проблем не было ни с пением, ни с текстом… (Все таки моя партия Киао Силио — не маленькая.) Антонини же, послушав меня, мне объяснял, что не надо так пропевать речитатив, и что людям скучно, если речитатив ровно поется. Слушателя речитатив должен эмоционально захватить, даже если он не понимает текста. Это не может быть просто bel canto, просто красивое пение. Может быть, «просто красиво» можно петь Беллини, Доницетти… Но барочный речитатив нуждается в интересном, вдумчивом исполнении. Надо очень хорошо понимать смысл, и постоянно экспериментировать, играть. Где-то отделить одно слово от другого, где-то наоборот произнести их на одном дыхании, объединить фразу на одном движении… Антонини большой гурман в таких вещах, очень выразительно жестикулирует, всем телом это показывает. Его отличает довольно эмоциональная жестикуляция. С ним хорошо работать, когда ты много пел такого репертуара, сам это прочувствовал.

— Как тебе понравился оркестр Антонини?

— Очень понравился. Каждый его оркестрант уникален сам по себе, но при этом ощущение, - что они одна семья, они слиты в одно целое. Они ведь очень давно, 25 лет, играют вместе. (Бартоли сделала первый диск с ними, «The Vivaldi album», больше 10 лет назад, в 1999-м.) Антонини они понимают с полуслова, впечатление, что он даже не дирижер, не «руководитель», а наставник, кто-то, кто необходим для того, чтобы быть надо всем и слушать со стороны.

— Отличалась ли реакция публики в разных городах, где вы выступали?

— Да, публика была абсолютно разная. Не могу сказать, что на первом исполнении, в Кракове нас как-то особенно принимали. Самые эмоциональные были испанцы. В испанских городах Кастильене и Вальядолиде народу было не так много, пол зала. Когда я это увидела, я немножко расстроилась. А потом они так аплодировали, так принимали, что это было что-то удивительное, они встали, они топали, вызывали много раз…

— Давай вернемся к прошлому году, я знаю, что в июле 2009 года ты была на мастер-классах Томаса Квастхофа в летней академии в Вербье. Какими были твои ожидания перед этой встречей?

— Мой агент, друг агента по кадрам летней академии в Вербье, порекомендовал меня как талантливую молодую певицу. Можно было выбрать один из двух курсов, первый - постановка моцартовского «Дон Жуана» с Клаудио Дездери, и второй - камерная вокальная музыка и Квастхоф. Мне даже сказали, что я могу взять оба курса. Но я решила, что оба для меня слишком много. И гораздо интереснее для меня Квастхоф. Мне было очень интересно встретится с Квастхофом, потому что я очень уважаю его, его записи «Прекрасной мельничихи» и «Зимнего пути» Шуберта мне очень нравятся… (Он потом говорил, что учился по записям Фишера-Дискау, которые были для него эталоном.) Начало нашего знакомства было прямо обескураживающим. Я долго ждала, была очередь из певцов, все пришли заранее. Так что мне пришлось петь последней. Я еще только поднимаюсь на сцену… Он сидит на стуле рядом с концертмейстером и говорит: «Сколько тебе лет?» - «Мне девятнадцать». - «А чего это ты в девятнадцать лет сюда приехала? Кто тебя сюда направил?» - Я сказала, как было, что меня направил мой агент. Квастхоф начал играть на публику (там был полный зал, наверное 1000 человек), как он обычно делает: «Посмотрите, у нее уже есть агент! В девятнадцать лет!» Меня предупреждали, что с ним тяжело, у него очень странная психика и трудный, в каком-то смысле агрессивный характер. Меня предупреждали, что он любит работать с сильными людьми. Он заряжается от них. А почувствовав слабое место человека, он давит на него и втаптывает его в грязь. Известно, что многих людей он доводил до срыва на мастер-классах. От него очень часто уходили в слезах. Но я не думала, что такое произойдет со мной, у меня не было такого опыта. Обычно я всем очень нравилась. После такой встречи с Квастхофом я плакала, у меня была депрессия. (Позже он пытался извиниться, когда пригласивший меня человек сказал, что я сильно депрессирую.) Но больше всего меня оскорбило то, что его не предупредили, что приедет девятнадцатилетняя певица. Не спросили, хочет ли он, чтобы я приехала? Это была ошибка организаторов курса.

— Как все-таки вы занимались?

— Поиздевавшись, в конце концов, он говорит: «Ну, ладно, пой». Я спела единственную Lied, которая была у меня в программе (я специально выучила ее для этого мастер-класса), «Nacht und Traume» Шуберта. Я никогда до этого Lied не пела. Вообще, по моему ощущению, это близко к барочной музыке, но надо знать этот стиль, знать язык… Потом этот стиль Lied - особый мир, настолько отличный от мира итальянской музыки… Наверное, это тоже в какой-то мере была моя ошибка, что я начала с Lied Шуберта, а не с арии Броски. И все же, когда я спела, Квастхоф сказал: «Ну, вот теперь я понимаю, почему у тебя есть агент». То есть, он признал, что я не бесталанная, что было приятно, я заулыбалась… Урок длился недолго, минут 20-30.

— Что говорил Квастхоф в связи с вокальным произнесением немецкого текста?

— Я этого так ждала, но, самое интересное, что по поводу немецкого он ничего не сказал. Видимо он решил, что это «отдельная песня». Я не думаю, что у меня был безупречный немецкий. Он говорил, о технике пения как таковой: «Когда ты поешь piano, ты должна также как на forte или даже сильнее открывать рот». Я с этим согласна отчасти. Нужно следить за тем, чтобы не зажималась челюсть. А я, видимо, настолько боялась, что у меня она была в какой-то мере фиксирована. Давал он и рекомендации по поводу поведения на сцене. Например, (правда, это многие говорят, не он один) о том, что нельзя закрывать глаза при пении. Когда ты закрываешь глаза - теряешь контакт с публикой и нельзя ни в коем случае это делать. Поскольку сам Квастхоф лишен красоты тела и сценической свободы, он стал одним из величайших профессионалов в том отношении, как держать себя во время сольного концерта. Он практически все время недвижим, у него всегда высокий стульчик, как у дирижера, и он наполовину сидит. И единственным средством выразить себя для него является роскошная мимика. Его лицо невероятно подвижно, он абсолютно все может выразить глазами и мимикой. Он говорил: «Когда вы поете камерный сольный концерт, должен быть минимум движений». Речь, конечно, о песенном репертуаре, оперный, даже в концерте, должен исполняться иначе. Он считает, что сценические движения при исполнении Lied мешают восприятию музыки и отвлекают. Их должен быть минимум. Он говорил это на мастер-классе певцам, которые были довольно раскрепощенные, эмоциональные. При исполнении песен Шуберта и Вольфа они довольно сильно жестикулировали, пытаясь изобразить жестами действие, сценическую картинку. И он сказал, что этого не должно быть. Певец должен стоять неподвижно, все делать мимикой и, естественно, пением. Я думаю, по большей части, это связано с его собственным ощущением сцены. Но все-таки с ним нельзя не согласиться. Теперь я сама думаю об этом, когда исполняю камерную музыку.

И главное, что говорил Квастхоф (это вообще его Credo): выступление певца, о котором забывают после концерта, не имеет смысла. Не важно, какое ты оставил впечатление - прекрасное или отвратительное, - главное, что ты его оставил. Это девиз его творчества. Это важно тем более в связи с современным искусством. Связки, кровь, кости - работает тело, но ты настроен на то, чтобы вызвать у человека эмоции. Любые эмоции, даже отрицательные, - раздражение, зависть… В этом смысл искусства. Это очень интересно, я никогда раньше над этим не задумывалась. Но теперь я верю в это.

Под конец работы с Квастхофом я стала петь более привычный для себя репертуар, я спела Броски, и он восхитился и сказал, что именно это я должна петь сейчас. Но, одновременно, он возмущался другими произведениями моей программы, их сложностью, говорил, что петь их мне еще рано. И в начале (три первых урока) он мне говорил, что, если будешь продолжать в том же духе, ты потеряешь голос. Я с ним согласна, что, если поешь неправильно, «на горле», то зажимаешься. Я считаю, что он был прав, сказав мне все это. Пусть его опасения и очень сильно преувеличены. Надо сказать, что так как он опустил меня, «ниже плинтуса», со мной никогда не было. Но это было полезно пережить.

Когда после окончания занятий с Квастхофом я сказала ему, что скоро еду к Чечилии Бартоли и спросила: «Как Вы считаете, она для меня хороший педагог?», он ответил, что «ни в коем случае к знаменитым певцам ты не должна ездить, это всегда бесполезно». Он мне сказал, что «ее учила мама, мама была ее единственный педагог. У нее специфическая манера пения, специфическая природа…» Он был совершенно прав, что наставил меня на это. Наверное, он подумал, что я буду ослеплена встречей со знаменной певицей. Но он не понимал, что я жду только встречи. Еще он говорил: «Ты должна найти себе педагога, который будет с тобой заниматься по чуть-чуть каждый день, чтобы обязательно был план, по которому ты работаешь…» Квастхоф предложил мне в качестве такого педагога себя, и предложил приехать к нему в Берлин. Но в тот момент, когда он сделал мне это предложение, я была уверена, что не поеду, потому что просто не выдержу занятий с ним. Я слышала, что он совершенно другой, когда занимается в классе, без игры на публику. Наверное, это так. Но я, прежде всего, не хочу учиться еще пять лет (или даже шесть). Кроме того, я не могла бы выдерживать запрет, который он налагает на своих учеников, вообще не выступать до 24 лет, даже на конкурсах. Я совершенно с этим согласна. Но, с другой стороны, я знаю, что невозможно чем-нибудь компенсировать тот опыт, каким были для меня последние выступления. Я понимаю, что чем больше я в таких концертах пою, тем быстрее меняется мое мироощущение не только в профессиональном, но и в человеческом, психологическом плане. В них происходит мое самоутверждение, появляется большая уверенность в себе.

— У меня от всего, что ты делаешь в течение последних двух лет, возникает впечатление удивительной стабильности и силы…

— Я никогда не чувствую себя уверенной на сцене, волнение всегда очень большое. До того момента пока не спела хотя бы первое отделение. Как будто половина груза с меня упала. Хотя с Антонини была кардинально другая история. Знаешь отчего? Оттого, что он научил меня петь и понимать речитативы, внушил мне ощущение уверенности. Это была идея настолько обоснованная, как то, в чем ты не сомневаешься. Ты выходишь на сцену и точно знаешь: «Здесь я делаю это». Все отработано. Я не хочу сказать, что что-то было сделано механически. Просто все было настолько точно осознано. (За исключением, может быть, каких-то украшений, которые были добавлены в последнюю минуту, написаны в самолете и поезде вместе с клавесинистами Серджио и Джованни. Я сама украшения не сочиняла, у меня нет такого опыта. Кстати, украшения для других певиц тоже сочиняли наши клавесинисты.)

— Что было после посещения Квастхофа тем летом?

— Конкурс Мирьям Хелин в Хельсинки. Как я поняла по реакции на мою победу на этом конкурсе, моя известность среди специалистов в Европе стала гораздо больше. Наша знакомая из Хельсинки, которая слышала меня ещё на концерте после мастер-класса с Еленой Васильевной Образцовой в театре «Зазеркалье» в Петербурге, давно уже предлагала мне принять в нем участие. Этот конкурс в России не очень известен, единственный русский певец, который его выиграл - Владимир Чернов. Но это было уже 25 лет назад. Его аккомпаниатором был тогда преподаватель моего концертмейстера Миши Антоненко Важа Чачава (Важа Николаевич сомневался в том, нужно ли нам ехать на такой сложный конкурс). Скептически отнесся к идее моего участия в конкурсе и Алексей Васильевич Парин. Ситуация сложилась так, что нам с Мишей нужно было за три дня решить, ехать на конкурс или нет. Миша очень быстро все сделал, послал в Хельсинки документы и диск. В ответ пришло несколько писем с сообщением о том, что нас очень ждут и наше присутствие на конкурсе для них очень важно. На подготовку у нас было совсем немного времени, неделя или две, хотя большая часть репертуара уже была «впета». Мы подбирали романсы Сибелиуса и Шуберта. Арию Манон я знала, хотя Массне вообще пока не мой репертуар, мне бы, конечно, ее петь не надо пока. Но эта ария хороша, она мне абсолютно удобна, речитатив, может быть, чуть-чуть слишком драматичный. Но он короткий, опасность, поэтому, не такая большая.

— Не было ли исполнение этой арии Марией Каллас причиной, по которой ты ее выбрала? Кажется, ты любишь эту запись.

— Я слушала Каллас, но не больше других. Мне кажется, что, если много слушаешь Каллас, невольно начинаешь ее пародировать. Настолько это сильно. Я старалась ее слушать как можно меньше. Я слушала всех, кого только могла найти в youtube. Мне очень нравится исполнение Рене Флеминг. Она, такая трогательная, с кудряшками, прижавшись к стене, стоит, поет: «Но я такая слабая…» Я не знаю почему, но она человек, которому ты веришь. Она вроде бы ничего лишнего не делает. Минимум движений, которых максимум достаточно, невероятно правдиво при этом… У Анны Нетребко - другая история, это все о красоте, все об изяществе, изящном жеманстве, сладком, девичьем (хотя она уже не девочка). Она вызывает восхищение этим.

— Как тебя принимали на конкурсе Мирьям Хелин, предчувствовала ли ты, что победишь?

— Это были невероятно приятные дни, я просто там отдохнула. Было много свободного времени в перерывах между репетициями, большие перерывы между турами в несколько дней. Город нам очень понравился, и люди, организовано все было по высшему разряду. Очень уважительно относились ко всем, даже не прошедшим на второй и третий тур. Чувства зависти никакого не было, было чистое удовольствие. Все было так хорошо, что, почему-то оставило впечатление отдыха, каникул… Когда мы прошли на третий тур, я знала, что я одна из победителей, но до последнего момента не думала о том, что получу первую премию. Я была восхищена корейской певицей Кеунгхеа Канг. Хотя сейчас, переслушав записи, я думаю, что Надин Сиерра, которая получила вторую премию, была интереснее, голос ее моложе, свежее, наверное, она казалась жюри более перспективной.

— Как ты попала в Цюрих к Чечилии Бартоли?

— Это тоже было в августе, после конкурса. Сначала мне рекомендовали поехать на мастер-класс, который проводит ее мама Сильвана Баццони. (Сама Чечилия Бартоли приезжает в последний день, и дает один мастер-класс для всех.) Мне сказали, что это обычный мастер-класс для певцов среднего уровня. Я послала свою запись. Мне ответили, что заниматься вместе со всеми мне будет скучно, и что Бартоли согласилась дать пару уроков лично мне. Мне предложили приехать в Цюрих. И после конкурса я туда приехала, в ожидании встречи пожила там три дня. Мы встретились всего один раз, в офисе ее секретаря Маркуса Вайлера. Он является одновременно ее агентом, и у него она единственная артистка (в отличие от других агентов, которые работают с сотнями певцов).

Большее впечатление было от самой встречи с ней, чем от работы. Как только я увидела Бартоли, с которой так давно мечтала встретиться, у меня пропал дар речи. Она очень милая, искренняя, простая (во всяком случае, производит такое впечатление). Бартоли только что приехала из отпуска и, сама по себе смуглая (кожа с каким-то золотым отливом), была очень красива в сиреневой тунике. Я пела ей арии Моцарта. Сначала арию Сюзанны, потом арию Сесто из «Милосердия Тита»... Я так волновалась, была так скована, и голос, казалось, звучал не свободно… Она старалась как-то меня раскрепостить, заставить меня быть внимательнее к тому, о чем я говорю, быть мимически более активной. Она говорила, что Сюзанна в арии должна быть не то что очень сексуальной, но очень чувственной. Многие говорят, что именно в этой арии сексуальность проявляется очень интенсивно. Хотя я так не сказала бы. Все-таки Сюзанна еще невинна, и в те времена были другие нравы. И эта музыка о «сексуальности» не говорит, она совершенно не такая. Темп должен быть средний. Я согласна с Арнонкуром, который считает, что эту арию обычно поют слишком медленно. Тут нечего «выковыривать», музыка сама за себя говорит. Другое дело, что очень важно надо найти какие-то краски, успеть в простой вроде бы мелодии найти нежность, изысканность. Я пела, и в процессе пения Бартоли мне показывала мимически, как вся эта ария пропитана ароматом, негой, нечто вроде транса… Бартоли пела несколько раз во время урока, очень красиво, свежим, отдохнувшим голосом. Не могу сказать, что мне ее голос показался маленьким. Но то звучание, которое я слышала вживую, было достаточно насыщенным. Я уверена, что она просто поет не напрягаясь. Может быть, у нее действительно небольшой голос, но хорошо, что она не старается его форсировать… На нашем занятии Бартоли была очень немногословна. Некоторые педагоги устраивают из своего урока интереснейшее мероприятие, замечание становится отправным моментом для создания какой-то богатой картины. Ничего подобного она не делает. Мы с мамой думали, что привезти в подарок Бартоли. Дорогой подарок можно дарить только тому, кого хорошо знаешь. Какой-то сувенир? Потом решили привезти что-нибудь семейное, что мы тоже в нашей семье любим. И поскольку мама татарка, мы привезли татарское национальное блюдо чак-чак (моя бабушка его очень часто делает). Я взяла чак-чак в форме сердечка, после урока к ней подошла и говорю: «Вы любите сладости?» «Да!» - она отвечает - «Да!» Я подарила ей коробочку с чак-чаком. Она сказала «carina», вся засияла, меня обняла, поцеловала, чуть сама слезу не пустила… Она сказала: «Я буду следить за тобой». С тех пор мы с ней не виделись. Но когда мы работали с ее концертмейстером Серджио Чиомеи над «Оттоном», он говорил, что Бартоли сейчас как раз ищет молодых талантливых певцов, со свежими голосами, она хочет делать с ними совместные проекты. «Ты как раз одна из них, я знаю. Я ей о тебе скажу, ты не против?..» Я, конечно, расцвела, но сказала: «Я с ней встречалась, но, мне показалось, сильного профессионального впечатления не произвела… Да, талантливо, но я так стеснялась, так боялась, так тряслась, была не в лучшей форме после переездов». Он говорит: «Я все понимаю, не волнуйся, я ей скажу, и я уверен, что все будет хорошо». Вообще, может быть, потому, что круг барочных певцов не такой уж широкий, они доброжелательнее друг к другу, чем это обычно бывает среди вокалистов.

— Я слышала, у вас с Бартоли уже есть совместные планы.

— У нас есть стезя, на которой мы бы могли оказаться вместе. У Марка Минковского возникла идея (пока только идея), о которой он мне сообщил в такси, когда мы ехали по Варшаве на репетицию проекта Россини. Он мне сказал, что мечтает организовать исполнение оратории «Триумф времени и правды» Генделя обязательно со мной. Он хочет, чтобы я пела Беллеццу, а кто-то Пьячере (он говорит: «О Чечилии я бы просто мечтал, это очень трудно, но мы постараемся сделать для этого все»). У него была такая мечта. Но это предложение никуда не делось, и сейчас оно подтверждается. Проект намечен на 2014 год, Государственная опера, Берлин.

— Зимой у тебя был концерт в Варшаве, там же был записан твой первый диск, арии Россини. Как проходил процесс записи, какие впечатления остались у тебя от работы над ней?

— Мне было трудно работать над ней, в январе в Варшаве, где мы с Марком Минковским делали запись, было холодно, у меня была зимняя депрессия. Я должна была так рассчитать свои силы, чтобы голоса хватило на три дня работы, по многу часов. И Марк Минковский, и оркестр очень меня поддерживали.

— Какое впечатление на тебя произвели работа Минковского-дирижера и польский оркестр?

— На репетициях Минковский делает минимум движений, а на концерте он выкладывается как артист, с мимикой, с какими-то дополнительными жестами, выражающими характер… Старый Варшавский филармонический оркестр, - в нем на самом деле много пожилых музыкантов, которые просто очень любят музыку, и которые относились ко мне, как к ребенку, с нежностью. Запись эта, сделанная фирмой «Naive» (арии из «Золушки», «Вильгельма Телля», «Семирамиды», «Зельмиры», «Севильского цирюльника»), пока еще не вышла. Не знаю, когда она выйдет, мне нужно ехать туда на неделю, много работать со звукорежиссером. Сейчас я, наверное, спела бы по-другому.

Через несколько месяцев, мне снова пришлось побывать в Польше. Хотя зимой я об этом не могла догадываться. В апреле мы с родителями были в Египте, и вдруг за несколько дней до отъезда мне позвонил Миша Антоненко. Он сказал, что ему звонил Марк Минковский, который просит меня срочно приехать в Краков. Нужно спеть в Реквиеме Моцарта накануне похорон погибшего в авиакатастрофе Качиньского. Слава Богу, я когда-то пела в Реквиеме с Владимиром Мининым, партию я знала. Последние два дня в Египте я, конечно, уже не могла отдыхать, была в большом напряжении…

— Почему Марк Минковский позвал именно тебя?

— Наверное, потому что он просто очень верит в меня, он был уверен, что я приеду. Вылететь из Москвы в Краков мне так и не удалось, билет был, мы два раза ездили в Шереметьево, но рейсы переносились из-за извержения вулкана. Оказалось, что летит самолет в Вену, мы тут же купили на него билет, и я вылетела. (Тенор Даниил Штода, который тоже должен был участвовать в исполнении Реквиема, добраться до Кракова так и не смог.) В Вене мне надо было купить билет на поезд до Варшавы, но сбербанковская карта не сработала, и я потратила на билет буквально все наличные, какие у меня были… Шесть часов в поезде, и уже ночью такси встречало меня на вокзале в Кракове. В номере гостиницы я нашла прекрасный букет цветов и письмо с благодарностью от мэра Кракова...

Атмосфера, в которой мы исполняли Реквием, была удивительной, на площади и в переулках собрались тысячи людей. Изображение передавалось на большие экраны. Мне было ужасно холодно, пар шел изо рта. Наш бас перед выходом на сцену меня согревал (без всяких задних мыслей, у него есть девушка). И хотя на мне было две водолазки, носки, я все время думала о том, как бы не дрожать. Хору и оркестру, кажется, было не так холодно, они были в «раковине». Из-за холода, или из-за неудачной настройки акустической системы я себя вообще не слышала, кажется, голос звучал как-то странно. На записи, которую я потом слышала, мой голос звучит искаженно. И все же главным было ощущение особого момента, момента единения с этими людьми и гордости за то, что я здесь.

— Жаль, что здесь в России это исполнение Реквиема можно было послушать только через спутниковую антенну, хотя его транслировало несколько центральных польских каналов… И другое твое выступление, в лондонском Альберт-холле тоже очень трудно было услышать здесь.

— Меня пригласила выступить там Кири Те Канава. Она слышала меня на мастер-классе в Кардифе. И когда ее пригласили в Альберт-холл получать пожизненную награду, которая вручается каждый год выдающимся оперным певцам (в прошлый раз дали Хосе Каррерасу), она поставила условие: «Я приду только в том случае, если вы мне позволите выставить одного из талантливых молодых певцов». Мне сказали, что она хочет, чтобы я выступила в Альберт-холле, спросили, согласна ли я. Конечно, я согласилась. Дэннис О’Нил мне говорил: «Ты вообще представляешь себе, что на это мероприятие съезжаются представители всех самых больших звукозаписывающих компаний в мире?»

— Она хотела, чтобы тебя услышали?

— Да, наверное, но она вряд ли ожидала, что от этого будет такой эффект. То есть со мной сейчас хотят работать многие компании, среди которых, например, «DECCA». Мне это очень лестно. Лестно и то, что их представители приезжали сюда, в Москву, и на мои концерты в маленьких городках Франции, которые состоялись только что.

— К ним мы еще вернемся. Какой была сама атмосфера этой церемонии в Альберт-холле?

— Это клубное мероприятие, вроде шоу, настоящее шоу, его транслируют по телевизору. Альберт-холл был полон, просто забит публикой. Я пела быстрый раздел арии Елены из «Девы озера» Россини. При этом я чувствовала себя очень комфортно, было ощущение игры. Наверное, на это ощущения повлияло и то, что кроме меня из оперных певцов пел только Роландо Виллазон, да и то у него был номер вроде шоу, с танцем, с движениями, с подтанцовкой. И Анжела Георгиу пела арию из «Мадам Баттерфляй». А еще сама Кири Те Канава спела в самом конце, она получила свою премию и спела. Кири Те Канава была очень довольна тем, что меня позвала, она не разочаровалась, я ее не опозорила.

— Эти события были относительно недавно, а какие у тебя планы ближайшие месяцы?

— 7 и 8 августа у меня два сольных концерта в зальцбургском Моцартеуме с дирижером Марком Минковским и оркестром «Музыканты Лувра». Буду петь две концертных арии и мотет Моцарта. Только что у меня была как бы репетиция к этим выступлениям: я выступала в маленьких французских городах Сент и Сан-Рикё. В древнейшей церкви аббатства Сента, кажется XII века, у нас был концерт. На следующий день концерт был уже в Сан-Рикё (мы ехали на машине восемь часов). И там церковь была просто потрясающая, по-английски «breathtaking» (действительно там «захватывало дыхание»). По сравнению с другими соборами, какие я видела (например, собором Св. Стефана в Вене, где все «выхолощено»), у нее готический устрашающий вид, мощный, но как бы заброшенный, нет, она не разрушена, - но у нее совсем другое «лицо».

— То есть она темная, суровая?

— Не совсем так. Это трудно выразить словами. Как бывает у нас в российской глубинке. Одно дело - собор в центре Москвы или другом большом городе, другое - в какой-нибудь Калуге… Понимаешь? А еще удивительно то, что во время нашей репетиции и во время нашего концерта белый голубь летал под сводами. Там, в этой церкви вьют гнезда голуби, ласточки, что-то невероятное… Очень красиво, удивительно. После того как я побывала в Сенте, я подумала, что, как только заработаю достаточно денег, куплю здесь жильё, чтобы просто приезжать и отдыхать в этом тихом месте. Может быть, я это так сильно почувствовала, что перед этим довольно долго была в Москве. Когда ты все время путешествуешь, привыкаешь к движению, то вкус новизны становится не таким острым. А когда долго сидишь на одном месте, понимаешь, как приятно путешествовать. Я хочу путешествовать, мне это нравится.

Здесь, в Москве, я чувствую себя плохо, с голосом происходят какие-то аллергические изменения… За границей с голосом у меня вообще никаких проблем нет. Там абсолютно другой воздух…

— Ты уже пела в Зальцбурге с Марком Минковским зимой, в мессе Моцарта до минор…

— Я буду петь в том же зале, что и зимой, оба концерты утренние. Я волнуюсь уже не так сильно, как зимой. Тогда я волновалась, потому что ни разу не пела в Мессе Моцарта, теперь чувствую себя более уверенно.

Кроме этого, у меня в 2012 году будет дебют в театре «Ла Моннэ» в Брюсселе в партии Пажа в опере Мейербера «Гугенноты». Дальше будет «Триумф времени» в берлинской Государственной опере, премьера, которая почти утверждена. На 2014-й в оперном театре Любляны Марком Минковским планируется целый большой проект: он задумал поставить все оперы Моцарта, написанные на либретто Да Понте, и в каждой я буду петь. Единственная загвоздка: что мне петь в «Так поступают все»? Сейчас бы я скорее спела Деспину. Но что будет в 2014 году? Мой голос наверняка станет плотнее, - буквально каждый месяц я чувствую, что становлюсь старше и физиологически крепче. Может в 2014 году я смогу петь Дорабеллу… В остальных операх более понятно. Церлину и Керубино я буду петь при любом раскладе, особых усилий эти партии от меня не потребуют. Марк сказал, что в этой постановке будет работать Дмитрий Черняков, в его варианте, как говорит Марк, Церлина своеобразная, очень глупая…

— В Россию возвращаться не собираешься?

— Я убеждена, что мне надо ехать учиться за границу. К большому моему сожалению несколько недель назад из-за каких-то финансовых проблем закрыли академию в Кардифе, в которой я проучилась два года. Очень обидно, что академия закрылась, обидно за ее руководителя Дэнниса О’Нила. Это было замечательное место, где училось немного учеников… Дэннис до сих пор поет, хотя ему 62 года, сейчас голос его «потемнел», и он предпочитает более тяжелые партии, чем в молодости. Он вел занятия свободно, например, я выбирала репертуар сама. (Другие ученики тоже, ведь они были взрослые, около 25 лет и старше.) Но Дэннис говорил мне, что ни в одной из его учениц не сочетались так, как во мне, самообладание, ум и вокальные данные. Академия запомнилась мне настоящим дружеским общением, мы, и ученики, и преподаватели, жили там как одна семья. Вместе справляли праздники, отмечали дни рождения, ели торт…

— Есть ли у тебя сейчас такой педагог, о котором говорил Квастхоф?

— Нет, с прекращением работы академии в Кардифе я лишилась педагога. Это очень плохо, потому что такого педагога трудно найти. Но я надеюсь, что по возможности мне удастся завершить высшее образование в этом году в одном из вузов Лондона. Я там привыкла жить, я знаю Лондон, англичан, и чувствую себя там спокойно.

— Есть ли у тебя какие-нибудь контакты в России?

— У меня есть контакты с Французским культурным центром в Москве, через него осуществилось, например, приглашение Минковского в Театр Станиславского дирижировать «Пеллеасом и Мелизандой», Уильям Кристи сейчас приезжает… Может быть, и я приеду сюда с Минковским? Хотя организация таких гастролей требует огромных усилий.

Беседовала Олеся Бобрик, июль 2010

реклама

вам может быть интересно

Сезон Плетнёва Классическая музыка
Музыка пармских ветров Классическая музыка

рекомендуем

Театральное бюро путешествий «Бинокль»

смотрите также

Реклама

Тип

интервью

Раздел

опера

Персоналии

Юлия Лежнева

просмотры: 16886



Спецпроект:
В гостях у Belcanto.ru
Смотреть
Спецпроект:
На родине бельканто
Смотреть