Женщина, которая не только поет

29.05.2006 в 13:45

Анна Нетребко — не просто одна из самых знаменитых современных оперных звезд, которую наперебой ангажируют все главные мировые театры и фестивали с Зальцбургом во главе, и не просто одна из главных красавиц современной оперной сцены. Она создательница и главная икона своего рода нового стиля — оперного гламура, где высокие стандарты сугубо оперного качества сочетаются со всеми признаками интернациональной звезды массовой культуры.

Конечно, когда берешься писать о таком феномене, в голову лезут всяческие штампы в жанре «истории про Золушку»: девочка из Краснодара, любящая танцы, гимнастику и акробатику, сначала покоряет Мариинский театр, потом главный оперный Зальцбургский фестиваль, а потом превращается буквально в мегазвезду: ее DVD The Woman, The Voice с роскошными видеоклипами на знаменитые оперные арии разлетаются как горячие пирожки, она выпускает один диск за другим, снимается в камео в Голливуде, ее фотографирует для американского Vogue легендарная Анн Лейбовиц, караулят папарацци, а критики взахлеб пишут о «новой Марии Каллас» и «Одри Хепберн с голосом».

Ее карьера — великолепный пример того, как можно распорядиться своими природными свойствами, будь то голос или характер, без всяких хитроумных имидж-технологий. Южнорусская внешность — высокая, стройная, круглолицая, черноглазая, чернобровая и южнорусский темперамент — веселая, открытая и непосредственная, ну и понимание, конечно, с которым эту непосредственность следует преподносить публике, составили вместе с голосом совершенно беспроигрышную комбинацию. В ней есть витальность и очень подкупающий в своей искренности гедонизм — и это производит впечатление на самую разную публику. На парадном концерте в Большом зале консерватории приглашенный чиновничий и бизнес-истеблишмент при исполнении арии Джульетты, когда ее голос поднимался все выше и выше, как по команде зарумянившись, начинал дышать в такт. А дожидаясь Аню в Шереметьево-1 (мы разговаривали с ней между рейсом из Питера и рейсом в Краснодар, и это практически единственная возможность ее поймать), я наблюдала, как при ее появлении в зале прилета — в небесно-голубой шифоновой блузе, белых брючках до колена, на каблуках, в голубых очках и с белой сумкой на согнутой руке — суровые шереметьевские таксисты, угрюмо что-то бурчащие между собой, разом замерли и выдохнули: «Фотомодель!».

Карьера и гламур

— Меня всегда интересовало, как человек понимает, что у него есть голос. Вот как, в каком возрасте вы это поняли?

— Ну, голос всегда присутствовал, я постоянно в детстве что-то громко кричала, а меня пытались заткнуть. И я всегда пела, с детских лет — в детском садике я уже была солисткой. Это было так естественно — я никогда об этом не думала, потому что мне пение как таковое было не так интересно. Мне нравилось актерство и еще нравилось танцевать, мне вообще нравилось что-нибудь изображать. А вот так стоять и петь — это уж точно не было моим любимым занятием. И поэтому думать о том, есть у меня голос или нет, мне и в голову не приходило.

— А когда и кто вам впервые сказал, что у вас настоящий голос?

— Говорили еще в детстве. Вначале в детском саду, а потом в школьном ансамбле, в десять лет, меня ставили в солистки — наверное, думали, что есть какой-то голос.

— В каком возрасте стало понятно, что надо серьезно заниматься вокалом?

— Я думаю, когда после школы мне нужно было куда-нибудь поступать. Я хотела быть актрисой, но конкурс в театральный был слишком большой. И мне сказали, что все равно без блата туда не поступить. Блата у меня не было, да и не хотелось бы его использовать. И я решила, что поступлю в музыкальное училище на отделение оперетты, а потом каким-то образом переведусь в театральный. Я начала учиться пению и поступила не на музкомедию — меня сразу взяли на вокальное отделение и сказали, что голос есть, что надо заниматься, что большой диапазон и большие способности. Я проучилась два года в училище, не закончила его, поступила в консерваторию и проучилась четыре года, не закончила и перешла в Мариинский театр.

— Как все сложилось с Мариинкой, какая была история?

— С Мариинкой сложилось так: я выиграла первую премию на Конкурсе имени Глинки, и мы с моим педагогом Тамарой Навиченко решили, что пришла пора попробоваться в Мариинский театр на небольшие роли — например, Барбарины в «Свадьбе Фигаро». И я спела одно прослушивание, понравилась, мне сказали прийти еще раз и спеть для Гергиева. Я спела для Гергиева, ему понравилось, он меня взял — на новую постановку «Свадьбы Фигаро» как Барбарину. И я сидела на репетиции «Фигаро» целую неделю и смотрела, как они репетируют первый акт. Потом вдруг режиссер обратился ко мне и говорит: «Ты знаешь, осталось десять минут — я хочу посмотреть, как ты сделаешь Сюзанну». И я сделала все без единой ошибки. С тех пор я больше никогда не была Барбариной, я стала Сюзанной. Это был девяносто четвеpтый год.

— Так вам и не удалось спеть эту самую Барбарину?

— Нет.

— А в Мариинке вообще тяжело было?

— Тяжело, конечно, а как вы думаете? Мое поколение, которое пришло в девяносто четвеpтом году, — это было первое поколение таких молодых певцов, таких неопытных. Потому что в основном все певцы были со стажем, в возрасте где-то около соpока лет, очень опытные. А мы все были совершенно зеленые — конечно, мы очень проигрывали во всем. Но я так хотела всему этому у них научиться, я обожала этих певцов, я просто следила за ними и старалась подтянуться до их уровня.

— Кто тогда был любимый?

— Много было, была целая плеяда замечательных певцов: Полудина, Прокина, Огновенко, Новикова — старая школа. Со многими я очень дружила, они меня многому научили, поддерживали меня, за что им спасибо.

— А интриги серьезное место занимают в театральной жизни?

— Как вам сказать… Конечно, интриги присутствуют, но это в большей степени присуще провинциальным театрам, потому что, как правило, в больших серьезных театрах никакая интрига тебе не поможет. Ну, ты можешь иметь хорошие отношения с дирижером, с режиссером, но это тебе не поможет на сцене. И публика тебя за это не полюбит, и критика тебя за это не полюбит.

— Когда вы стали понимать, что вас ожидает серьезная большая карьера?

— Я думаю, это случилось не в Мариинке, это случилось в Зальцбурге в 2002 году.

— Это был ваше первое большое международное событие?

— Нет, я до этого выступала в Метрополитен в «Войне и мире», и был очень большой успех. Но Зальцбург — это было что-то особенное. После него вдруг стало ясно, что все крупные театры хотят меня на очень серьезные роли, на которые русских певиц обычно не берут. Я думаю, что именно это каким-то образом перевернуло мою карьеру, мою жизнь. Именно тогда мне показалось, что произошло что-то действительно серьезное.

— В тот момент вы предприняли какие-то правильные шаги или все начало крутиться само собой?

— У меня вот есть менеджер, который предпринимает правильные шаги…

— Он у вас с самого начала?

— Да. В 1998 году, когда наш театр гастролировал в Метрополитен-опера, мне его посоветовали из Сан-Франциско, потому что мне нужен был менеджер.

— Уже были какие-то предложения?

— Да, было несколько предложений, и я раздумывала, раздумывала — и потом появился Джефри, и сразу, как только он вошел в мою гримерку, я посмотрела на него и поняла: о! он мне нравится. Он молодой, он интересный, он умный, он знает бизнес. И я была права, потому что очень многим в своей карьере я обязана именно ему.

— И потом вы стали все реже и реже появляться в Мариинском театре. Как на это реагировали ваши коллеги, ваше начальство? У вас из-за этого возникали какие-то трения?

— Нет. Конечно, они хотят — и я сама очень хочу — чаще выступать в Мариинском театре, но пока что так не получается. Но Валерий Абисалович, например, очень счастлив и очень гордится тем, что у меня такой успех. И он мне всегда помогает. И если я ему нужна, я всегда стараюсь приехать и спеть. Вот только что был большой благотворительный концерт в Нью-Йорке в фонд фестиваля «Звезды белых ночей». Меня просили там спеть, и я спела — все прошло очень хорошо, мы собрали миллион долларов.

— Сейчас очень много хороших, талантливых, профессиональных певцов и очень мало настоящих оперных див, которых знали бы все, а не только меломаны. А как сложилась ваша гламурно-оперная, масскультурная карьера? С чего все началось?

— Это все Deutsche Grammophon. Это они меня разыскали и заключили со мной контракт. И естественно, поскольку я молодая, меня никто не знает, начался вот этот сумасшедший промоушн — я давала интервью во всех журналах и газетах, мои фотографии везде публиковали. И как-то мой образ вдруг стал очень популярным. Это заинтересовало огромное количество людей, наверное, просто потому, что я не была похожа ни на кого. Так оно и идет. Еще была пара скандальных историй, глупости совершенные придумывали — что добавило, скажем так, перца. И потом сексуальность, как они это называют. Как скажете: хотите сексуальность — пожалуйста, мы вам ее предоставим, ничего такого страшного в этом нет.

— А вы не боялись, что весь этот гламур наложит отпечаток на вашу репутацию серьезной оперной певицы?

— Нет, не боялась, потому что попсу я не делаю и никогда делать не буду. А недоброжелатели все равно будет чем-то недовольны: не тем, так этим. Так что всем все равно не угодишь. И потом проект DVD мне показался очень интересным и необычным и при этом совершенно ни на что не претендующим, ни на какое высокое искусство. Мне это интересно, мне нравится.

— Все-таки светская, гламурная сторона вашей жизни — это ведь тоже требует сил: фотосессии, вечеринки всякие…

— Фотосъемку я люблю, это интересно, я не люблю эти огромные «ивенты» — когда надо ходить с бокалом и всем улыбаться, это у меня отбирает очень много сил. Общение с такой массой народа и при этом действительно, как правило, малознакомой… на следующий день я просто мертвая. Более того, у меня появляется очень отрицательная энергия. Такое ощущение, что я, как губка, впитываю в себя все — и хорошее, и плохое. Я надолго прихожу в нервное состояние, начинаю дергаться, что в принципе мне не свойственно, потому что я очень общительный человек и мне это нравится. Но иногда меня достают такие вещи. Особенно тяжело в Германии и Австрии, потому что там все буквально напихано этими «ивентами».

Имеет ли значение красота

— Вы были первой из наших молодых певиц, которые производили впечатление не только своим голосом, но и внешностью — очень современной, модной, модельной. Я помню, как после премьеры «Травиаты» в Мариинке все хором писали, что вот у нас появилась оперная дива с балетной фигурой и внешностью фотомодели. Это сильно вам помогло в вашей карьере?

— Ну, это помогает, конечно.

— Насколько?

— Не очень много, но помогает. Физическая красота не особо видна с последнего ряда.

— Но фигура видна.

— Фигура видна, и видна индивидуальность — вот что важно. Конечно, если Травиата выглядит, как она должна выглядеть, то публика переживает за нее больше.

— По крайней мере, верит больше. Насколько я знаю, уже случались такие истории, когда певиц, даже звезд, снимали с ролей из-за того, что они становились уж совсем монументальными — тот же недавний скандал с Деборой Войт в Метрополитен.

— Такое случается. Я, кстати, давала интервью «Нью-Йорк таймс» на эту тему. Там была большая статья об этом — очень известная статья, именно по поводу Деборы Войт, — и к ней мой комментарий. Я сказала, что, конечно, имеет значение, как человек выглядит, но в опере самым важным был и остается голос, умение петь и музыкальность. У Деборы Войт голос — один на миллион, и театр просто не имеет права увольнять таких певиц, потому что это сокровище. К сожалению, сейчас в театрах очень часто правят бал режиссеры, которые могут увольнять артистов.

— В прежние времена оперная жизнь строилась вокруг звезд, сейчас как-то поменялась система отношений? Кто важнее — дирижер, режиссер, звезда или менеджер?

— Действительно, бывает так, что режиссер — это человек номер один. Я считаю, что это неправильно. А дирижер уже перестал быть персоной номер один. И конечно, звезды уже не в такой степени в центре.

— А кто ваш любимый дирижер кроме, естественно, Гергиева?

— Хороший дирижер — мертвый дирижер. (Смеется.)

— Дирижеры тяжелые люди?

— Бывают всякие… Но сейчас у них нет такой власти, как раньше. Они зачастую приезжают под конец, никогда ничего не говорят. Или говорят какую-то ерунду: «Убери здесь звук, давай сделаем пиано». А потом выйдет на сцену и ни о каком пиано уже не помнит.

— А в какой степени качество современного оперного спектакля зависит от дирижера?

— Очень зависит. Дирижер может убить спектакль.

— Бывали такие истории?

— Бывали. Дирижер заглушит, задавит, и вообще фиолетовой станешь, пока допоешь.

— Имена известные?

— Известные, поэтому я не буду их называть. Несколько имен, если бы я назвала, вызвали бы у вас шок.

— А с кем было особенно хорошо работать?

— С Пласидо Доминго. Очень хороший дирижер, один из лучших. А еще и очень хороший, потрясающий человек. С ним и петь хорошо, а когда он дирижировал «Риголетто», это был совершенно особый спектакль: так комфортно было петь, он просто нес тебя на руках весь спектакль.

— Вы, например, вольны выбирать партнера, то есть вы можете сказать: нет, я не буду петь с этим человеком?

— Да, могу. Но, как правило, таких людей не существует. Я люблю петь со всеми. Если возникает такая проблема, кто-то с кем-то не хочет петь, тому бывает две причины. Или просто какие-то человеческие разногласия, или не подходят голоса, вокальная техника и вообще темперамент, и нехорошо ставить этих двух певцов вместе. Это случается очень часто. И это серьезный повод — на сцене так не должно быть. Вы знаете, в Метрополитен-опера я смотрела оперу «Золушка» — я не знаю, кто делал для них этот кастинг, подбирал составы… Золушка была Оля Бородина — совершенно гениальная. Она большая красивая русская женщина, с таким большим, крупным голосом. А вот ее партнер-тенор!.. Мы все знаем, что тенора в основном не особо высокие и здоровые, но они нашли самого маленького. То есть у него лицо с мой кулак, она была ровно в три раза больше его. Причем она не была толстой — она в очень хорошей форме, но вот это несоответствие было просто смешным. Кстати, я только что пела с этим тенором.

— А тенор-то хороший?

— Тенор хороший, мне было с ним петь удобнее, чем с другим. А вот с другим, не буду называть его имя, мне было петь неудобно, и мы с ним больше петь не будем, потому что он тоже сказал, что ему со мной петь неудобно. Просто у нас не сочетаются голоса, не потому, что он меня не любит или я его не люблю, а просто мы поем вместе — и нет никакого эффекта.

— Бывает так, что вы отказываетесь от спектаклей, когда есть контракт?

— Очень редко. Такое случалось, может быть, один раз или два. Я буду петь, даже когда у меня нет разговорного голоса. Ну, немножко похуже спектакль, но все равно — очень многие даже не замечают.

Оперный мир

— Кто из старых и из нынешних певиц вам ближе всего, кого вы любите?

— Их было много, и все хорошие. Конечно, я люблю Каллас за ее индивидуальность — таких, как она, больше нет. Она может петь даже не всегда безупречно технически, но это всегда что-то совершенно особенное, что заставляет слушать не отрываясь. Многие певицы пытались ее копировать, бывали даже похожие голоса, манера пения — но это всегда не то, это как бы оболочка без внутренностей. Конечно, мне очень нравится Френи, чисто технически Френи мне больше всего подходит. Если я ее слушаю, я пою лучше. Мне очень нравится Скотто, мне нравится Леонтин Прайс. Сейчас очень много замечательных певиц. А из тех, кого я слышала живьем, думаю, мне больше всех нравится все-таки Анжела Георгиу. Мне очень нравится ее голос, ее техника, она мне ближе всех. Очень люблю Чечилию Бартоли — я была на ее спектакле в Ковент-Гардене, она исполняла Россини, «Турок в Италии», — это был один из лучших спектаклей, которые я когда-либо видела, она потрясающая, столько энергии, такая индивидуальность. Люблю Натали Дессей… И это только женщины, а мужчин еще больше.

— А есть кто-то из старых звезд, кого бы вы специально слушали, чтобы чему-то научиться? Френи?

— Френи больше всего, потому что, если часто слушать Каллас, вы ничему не научитесь. Это сразу разрушит вокальную технику.

— Почему?

— Не знаю, имитировать пение Каллас вредно для вокальной техники, а вот Френи — нет.

— А в чем дело с Каллас?

— У нее была особая природа. Такое количество ролей в таком огромном диапазоне никто не мог исполнять.

— Я недавно услышала ее архивные записи Вагнера…

— А вы слышали, как она Россини поет?

— «Севильского цирюльника»? Да. Фантастически поет — очень мощная интерпретация, переворачивает буквально все привычные штампы.

— Еще она поет «Семирамиду» Россини, по-моему, просто потрясающе. Это очень интересно. Но это не поможет вокальной технике. Ее надо просто слушать.

— Вы брали уроки пения?

— Да, конечно, я брала уроки в Италии, несколько раз по десять примерно уроков. Потом я занималась в Америке, на программе для молодых певцов, и я несколько раз занималась с Ренатой Скотто.

— Это было интересно?

— Это было очень интересно, я научилась у нее очень многому — она научила меня понимать бельканто. Это было чрезвычайно ценно. Потом она просто потрясающая женщина. У меня в этом году было две трансляции в Метрополитен — «Риголетто» и «Дон Паскуале». Она слушала по радио и каждый раз потом звонила мне в гримерку и говорила: «Я слушала. Хвалю». Это было очень приятно.

— Аня, а каковы ваши музыкальные предпочтения вне сцены, кого вы больше всего любите?

— Я люблю Вагнера, но петь его я не буду никогда. Петь я люблю Моцарта, Верди, Беллини, Прокофьева, а слушать — Вагнера, Шостаковича. Я не очень люблю, например, Шуберта, я засыпаю под такую плавно льющуюся музыку, она не занимает меня. Я очень люблю Бриттена, Рихарда Штрауса.

— А в бриттеновских операх вы никогда не хотели петь?

— Нет. Это на английском — и есть люди, которые могут сделать это лучше меня.

— Но вот, например, Пласидо Доминго поет по-русски «Онегина» так, что все понятно. А когда кто-нибудь наш поет Онегина — совершенно ничего непонятно.

— Ну, Пласидо очень талантливый человек. Ой! Я была только что не скажу где, не скажу что, но я слушала русскую оперу с русскими певцами, очень хороший спектакль. Но я не поняла ни одного слова — я все время смотрела субтитры.

— Есть что-то, что бы вы хотели спеть?

— Да, хочу спеть Лулу.(героиня одноименной оперы Альбана Берга. — Е. С.)

— Почему?

— Она мне нравится, интересно — баба клевая.

Страсти на сцене и в жизни

— Аня, сейчас у вас расцвет — как долго голос может продержаться на таком уровне?

— Не знаю, у каждого по-разному. Я, к сожалению, смотрю вокруг и вижу, что о певцах, которые еще пять лет назад были такими известными, теперь никто ничего не знает. Почему они так быстро исчезли? Была замечательная певица Стефания Бонфаделли — она была очень красивая, она обладала великолепной вокальной техникой, голос потрясающий. Она пела все. Я ее слышала и была в восторге — я не понимала, как вообще так можно петь. И буквально за три года — всё: она не поет, и никто не знает где она, что с ней. Так странно…

Почему, например, Натали Дессей так долго не пела и у нее была операция на связках — при ее, на мой взгляд, совершенно идеальной вокальной технике: когда я ее слушаю, я не могу ни к чему придраться. Что произошло — непонятно.

— Всякие эмоции, переживания сильно влияют на голос?

— Влияют, сильно.

— Это как-то заставляет выстраивать жизнь определенным образом?Отгораживать свою частную жизнь?

— Ну а как ты ее особо отгородишь? Если что-то приходит, то оно и приходит, что там отгораживать-то. Просто она со временем становится спокойнее, суше… А может быть, и нет. И потом с практикой появляется уже какая-то закалка. Хотя, по-разному бывает — иногда надо пострадать, драму сделать как следует…

— Это потом на сцене страдать помогает?

— Не знаю… Мне кажется, жизнь — это жизнь, а сцена — это сцена. Для меня лично она существует по другим законам. Я никогда не переношу личную жизнь на сцену. Но с каждым жизненным опытом я обогащаюсь, и тогда, естественно, я могу больше сказать на сцене.

— А актерское мастерство откуда бралось? Вы специально учились?

— Вы знаете, я пыталась учиться актерскому мастерству еще в детстве — у меня никогда не получалось. Я всегда была хуже всех, всегда была такая зажатая, я, например, никогда не могла читать басен или стихов. Все просили: прочти — и ничего, ноль. И вдруг, когда я уже стала учиться, мы начали делать музыкальные отрывки, и я почувствовала себя совершенно свободно — настолько все это было естественно. Не надо было ничему меня учить. То есть надо было посмотреть музыку — там все написано, и каким-то естественным образом все само получалось.

— На прошлогоднем, кажется, Пасхальном фестивале, я видела вас в «Войне и мире» — это было очень хорошо, особенно сцена истерики Наташи производила сильнейшее впечатление, вы там замечательно играете.

— Спасибо. Я когда выбегаю там на сцену, у меня так сильно колотится сердце, что я каждый раз думаю, что сейчас случится инфаркт или что-нибудь еще. Но пока живем.

— Аня, а у вас нет ощущения, что из-за оперной карьеры как-то упускаешь всю остальную жизнь? Пока другие выходят замуж и рожают детей, ты все время в самолете и на сцене…

— Мне это не нужно. Вот честно вам скажу: не хочу замуж, может быть, когда-нибудь захочу. Но в данный момент я смотрю на своих семейных подруг и думаю: как хорошо, что у меня всего этого нет.

— Вас пугает тяжелый быт?

— Нет. Бытовые проблемы есть всегда и везде. Просто я другая, у меня другая жизнь, другие интересы. У меня свое. Голос — это такой дар от Бога, и мы должны быть счастливы и благодарны. Это трудно, но это здорово, это такое неповторимое, не сравнимое ни с чем наслаждение.

— Давно у вас появилось ощущение, что ваша жизнь протекает совсем иначе, чем у остальных людей?

— Нет, я осознала это совсем недавно и продолжаю осознавать. Иногда мне кажется странным: ну почему я такая, почему я не могу хотеть ребенка и радоваться этому? Не знаю. Папа переживает очень — постоянно меня пилит: «Ты уже старая, кому ты будешь нужна, кто тебя возьмет? Ты же останешься одна!». Я говорю: «Папа, ну не возьмет никто, и не надо. Не волнуйся. Кто тебе сказал, что я буду одна? Вокруг меня столько людей».

Голос и все остальное

— Насколько пение определяет образ жизни, то есть насколько вы зависите от своего голоса? Можете ли вы что-то делать, совсем не думая, например, о том, что завтра надо петь и как это может отразиться на голосе?

— Ничего особенного я никогда не делаю, то есть я спокойно пью, без проблем, — но, конечно, не перед спектаклем. накануне спектакля я даже могу танцевать, но не так, чтобы слишком сильно устать. Конечно, я знаю, что на мне лежит огромная ответственность, что все мои выступления должны быть очень высокого качества, это иногда трудно сделать. Поэтому я стараюсь вести себя хорошо — а там всякое бывает.

— Разве не приходится жить по каким-то специальным законам: не есть соленое, острое, горячее, холодное…

— Это глупо. Можно делать абсолютно все и при этом быть еще лучше.

— Но обычно певцы рассказывают, как они берегут голос…

— Это все дурная голова. Я точно знаю, у меня был миллион таких примеров, когда я пыталась сохранить голос, сидела на диете — и вдруг в голове что-то повернулось не так, ты как-то не настроилась или что-нибудь еще не сложилось, я не знаю, погода, например, — и все пошло не туда, от начала и до конца. Только голова! А бывает, болеешь, температура, уже хочешь отказываться — а выходишь и поешь лучший спектакль в своей жизни. Таких случаев была сотня. С голосом надо обращаться аккуратно, его нужно поставить на дыхание и собрать — и все. Можно петь громко, можно петь тихо, можно петь долго.

— Как вы восстанавливаетесь после спектакля?

— Главное, не надо ни с кем встречаться. Как правило, на следующий день после спектакля не стоит ничего такого серьезного планировать, потому что бывает нормальное состояние, а бывает состояние такой опустошенности, что все начинает раздражать. Это значит, энергия ушла и надо ее восполнить. А восполняется она покоем, ничегонеделанием, и для этого у нас есть эти два-три дня между спектаклями.

— Сидишь дома, ешь и спишь?

— Как правило, да, или иду в магазин — шопинг.

— Это хорошая штука для восстановления душевного равновесия, да?

— Великолепная — мне уже некуда покупать, у меня такое количество всего, что я не успеваю все купленные вещи носить. Но все равно приятно и все время хочется еще. Особенно в Америке.

— А почему в Америке?

— Там лучше: во-первых, там больше выбор, во-вторых, там можно купить очень хорошие вещи недорого. Шопинг в России я не люблю, я считаю, что это самый худший шопинг из всех. Дорого и вообще непонятно: какие-то странные цены, навороченные вещи.

— У вас есть какие-то любимые магазины?

— Да. Saks Fifth Avenue, я люблю большие магазины, я не люблю бутики. В больших универмагах можно ходить, рыться в вещах, никто на тебя не смотрит, и там можно найти очень много интересного. Можно найти совершенно уникальные вещи, которые буквально только что появились, —— я редко покупаю на сейле.

— Не хватает терпения?

— Так тоже бывает, конечно, но вообще причина в другом: как правило, до скидок остаются уже не особенно интересные вещи. А вот самое лучшее появляется, когда только-только выбросили новую коллекцию, тогда можно найти действительно потрясающие, уникальные вещи, которые будут служить очень долго. Их надо брать сразу, потому что уже в конце дня их не будет — разберут. Платишь, конечно, дороже, но это того стоит.

— А есть какие-то специальные мероприятия — массажи, спа-процедуры, которые помогают сохранять форму, в том числе профессиональную?

— Я такая ленивая! Чтобы я сходила в салон — никогда! Я ненавижу вот это бессмысленное сидение — три часа! Чтобы я маникюр когда-нибудь сделала — ни-ког-да! Пока меня уже не пристыдят.

Вообще массаж это очень полезно, я это люблю, у меня бывают проблемы со спиной — когда сильное напряжение, меня буквально сковывает. Все эти ванны, все эти спа — это приводит в чувство, конечно.

— А на диетах сидите?

— Нет, никогда. Когда я разрастаюсь до таких размеров, которые меня начинают огорчать, я просто ем меньше — не ем, например, булку с маслом и стараюсь не есть на ночь. Еще у меня есть моя знаменитая диета с гамбургером.

— Что это значит?

— Ешь гамбургер без картошки фри — и все, больше ничего не ешь весь день. Худеешь на раз. Здоровый образ жизни и здоровая пища: в Америке гамбургеры — супер, настоящее мясо, очень хорошие. Ну и можно еще добавить помидорку.

— А когда есть хочется, петь тяжело?

— Ну да, пение требует много эмоциональных и физических сил, и после спектакля очень хочется есть — отсюда все эти ночные ужины. И перед спектаклем надо хорошо поесть, и за день до спектакля надо хорошо поесть, чтобы были силы петь. Я ем за четыре часа до спектакля — как правило, легкую пасту, ничего тяжелого, никаких сливочных соусов, чеснока, лука.

— Аня, а у вас есть рекламные контракты с известными люксовыми брендами?

— Меня одевает Escada — для концертов и всяких выходов. Лучше и придумать нельзя — у них очень красивые платья, и каждый раз мне приносят кучу новых, а я говорю: «Я не успела еще надеть прежние, подождите». Причем это дорогие платья от кутюр, которые стоят за десять тысяч евро. Это приятно. И это важно: надо хорошо выглядеть, это всегда помогает. Я не понимаю певиц, которые кое-как одеваются для сцены.

Еще я только что заключила контракт с Chopard — хорошее дело, много денег. Прекрасные бриллианты — и ничего не надо для этого делать, надо их просто надевать. Это одна из приятных сторон жизни звезды.

— Какой город для жизни лучше всего?

— Это зависит от того, что вам нужно. Естественно, я люблю Питер — я выбрала его в шестнадцать лет, и мне там очень хорошо. Пожив там, я стала более закрытой, сдержанной, северной. Москва — слишком большая, в Питере мне всегда больше нравилось. Только что я купила квартиру в Нью-Йорке, на Манхэттене, потому что я всегда хотела там жить, мне очень нравится Нью-Йорк. Там так интересно — столько возможностей, столько всего. Американцы замечательные люди — те, с которыми я общаюсь, люди искусства, не те, которые deep country.

В Нью-Йорке хорошо на Манхэттене — там все сосредоточено. Но я никогда не была, например, на Брайтон Бич. Я вообще не люблю русских за границей — когда я там натыкаюсь на русских, я сильно вздрагиваю. Почему наши вечно всем недовольны и на лице у них всегда написано, что мы такие крутые, а все остальное — дерьмо?

— А отдыхать куда вы едете?

— В Италию. Очень люблю Италию. Год назад я была на Гавайях — мне там очень понравилось.

Елена Стафьева, expert.ru

реклама

вам может быть интересно

Романтика романса Классическая музыка

рекомендуем

Театральное бюро путешествий «Бинокль»

смотрите также

Реклама



Тип

интервью

Раздел

опера

Персоналии

Анна Нетребко

просмотры: 4598



Спецпроект:
На родине бельканто
Смотреть
Спецпроект:
Мир музыки Чайковского
Смотреть