Звёзды оперы: Руджеро Раймонди

09.09.2013 в 08:34

Руджеро Раймонди в роли Дон Жуана

Дон Жуан во всех сезонах

Он исполнял оперу Моцарта во всех крупнейших театрах мира, а также в фильме Лоузи – "Я должен был стать бухгалтером и окунуться в торговлю, как мой отец: но решил заняться пением, так как мне не хотелось ходить в школу" – "Если будешь певцом, то я стану дирижёром", – сказал мой отец – Бегство в Рим и вынужденное возвращение домой из-за жизни впроголодь – Фиаско на фестивале в Сполето.

Своей изумительной интерпретацией «Дон Жуана» Моцарта в самых знаменитых театрах мира Руджеро Раймонди приобрёл огромную популярность у большинства любителей оперы.

А после успеха фильма, который Джозеф Лоузи снял по шедевру Моцарта с Раймонди в главной роли, слава певца разрослась до невероятных размеров – его узнали многие тысячи слушателей, наверное, никогда не посещающие оперные театры.

Руджеро Раймонди по праву останется в истории музыки и кино самым популярным Дон Жуаном.

Высокий, стройный, сердечнейшая улыбка, подкупающий своеобразием эмилианский акцент – певец запускает руки в свою роскошную шевелюру.

– Не надо преувеличивать, – говорит он с очаровательной улыбкой.

Вот уже много лет карьера певца развивается поистине головокружительно. Помимо голоса, а его после дебюта в "Метрополитен" в 1970 году Гарольд Шёнберг, критик "Нью-Йорк Таймс", сравнил с голосами легендарных Эцио Пинца и Чезаре Сьепи, Раймоди обладает внешностью, которая на сцене просто покоряет всех без исключения.

Самые знаменитые дирижёры оспаривают его друг у друга. Его называют "любимец Караяна", потому что под управлением прославленного австрийского маэстро он пел во многих операх.

Каждому персонажу, которого артист воплощал на сцене, он придал какое-то своеобразие, и их невозможно спутать ни с кем, но особенно неповторим его Дон Жуан, ставший коронной ролью певца.

– Я дебютировал в «Дон Жуане» в театре "Ла Фениче" в Венеции в 1967 году, когда мне было двадцать пять лет, – рассказывает Руджеро Раймонди, – и сразу же почувствовал себя превосходно в этой роли.

Обычно басам в операх предназначают партии старых, алчных и противных зануд, которых, как правило, обманывают их жёны. Для того, чтобы войти в такую роль, мне полагалось постареть не только внешне, но и психологически, по крайней мере лет на сорок. А это не так-то легко. Когда меня пригласили петь в «Дон Жуане», я поступил иначе – я представил Дон Жуана молодым человеком, который мог быть моим ровесником, и сразу же почувствовал себя превосходно. Думаю, именно это обстоятельство немало способствовало успеху, какой я сразу же обрёл.

С 1967 года Раймонди исполнял Дон Жуана Моцарта десятки раз. Когда же Лоузи понадобился исполнитель для его фильма, у него не возникало никаких сомнений: на эту роль у Раймонди не было соперников.

"Дон Жуан" Лоузи – вовсе не обычный фильм, снятый по мотивам оперы, и уж тем более не просто отснятый на плёнку оперный спектакль. Это настоящий фильм, созданный по всем законам кинематографии.

Персонажи движутся не по условной сцене, как в театре, а живут в реальной обстановке – во дворцах, виллах, оказываются на природе, на улицах, площадях, в разных городах, и всё это запечатлено на натуре.

Однако вместо обычной игры, как в драматическом театре, они поют всю оперу Моцарта. Тогда получился новый эксперимент: попытка "сделать" оперный спектакль с помощью кинокамеры.

– Как же ты оказался в титрах фильма? – спрашиваю я Руджеро Раймонди.

– Это оказалась весьма непривычная для меня история, – отвечает певец. – Поначалу я столкнулся со множеством трудностей. Прежде всего неожиданным был сам "стиль" работы, совершенно отличавшийся от принятого в моей профессии. Оперу записывали фрагментами, вырванными из контекста. Снимали, например, сцену из последнего акта и сразу же следом эпизод из начала оперы. Я ничего не понимал, не мог по-настоящему сосредоточиться и войти в образ.

Но самое страшное разочарование меня ожидало, когда я увидел на экране первые сцены в своём исполнении. Это выглядело просто ужасно. Мы, оперные певцы, привыкли к аффектированным жестам во время пения. Сама музыка заставляет нас выражать ту или иную мысль длительнее, нежели в драматическом театре. Чтобы заполнить музыкальные длинноты, мы прибегаем к помощи широких и нередко совершенно излишних жестов, которые в оперном контексте обычно приемлемы. На экране же, напротив, они выглядят так чудовищно, что просто беда.

Кинокамера, словно лупа, увеличивает любое, самое крохотное движение. Нередко она не показывает тебя всего целиком, а выделяет только фигуру, руку, лицо или даже только его часть. Представляете, каков бывает результат. Мимика, привычная для меня во время пения, вдруг оказалась невероятно утрированной на экране, и выглядела комично. Я испугался. "Это чудовищно", – возмущался я.

А режиссёр улыбался. Он специально снял первые сцены, не давая мне никаких советов, чтобы показать мне все недостатки моей игры. Потом он стал объяснять мне требования, какие ставит кинотехника, и через несколько дней я уже чувствовал себя в своей тарелке. Лоузи очень хороший режиссёр. Он сумел добиться от меня такого, о чём я даже и мечтать не смел.

Другой трагический аспект, с которым мне пришлось столкнуться, и преодолеть, касается той обстановки, в какой предстояло работать. Мы, оперные певцы, опасаемся любого порыва ветра, сквозняков, сырости, из-за чего может пропасть голос. А я особенно боюсь подобных неприятностей.

Когда останавливаюсь в какой-нибудь гостинице, даже в разгар лета, при удушающей жаре, немедленно выключаю кондиционер. Зимой приходится следить, чтобы отопление не слишком высушивало бы воздух в помещении, и прибегать к помощи увлажнителей и пара. А в машине так просто беда, если хоть чуточку сквозит. В ресторане всегда выбираю место подальше от дверей и окон. Представляете, какая мука – жить в таких постоянных заботах, но они необходимы: достаточно лёгкой хрипотцы, чтобы испортить весь спектакль и подмочить свою репутацию.

Когда я только начал работать в кино с Лоузи, мне казалось, что вокруг меня собрались люди, желавшие только одного – моей погибели. Снимали почти исключительно по ночам, чтобы вернее передать обстановку распутной жизни Дон Жуана. И как раз в это время – с сентября по ноябрь беспрерывно шли дожди. Стояла ужасная сырость. "Уж тут-то я точно потеряю голос, – твердил я сам себе, – тут мне придёт конец". Я постоянно жил в ужасном напряжении – точно скрипичная струна. Я пытался защититься, надевая тёплую одежду прямо на театральный костюм, старался держаться в наиболее защищённых от ветра местах.

Но на съёмочной площадке всё равно приходилось часами оставаться на сквозняках, подчас на холодном ветру, под настоящим или искусственным дождём и в тумане Паданской долины. Я сразу же сильно простудился и болел несколько недель. Приходилось глотать таблетки, чтобы не чихать во время съёмки. После такой работы я понял: если нам, оперным певцам, часто приходится нелегко, то и киноактёрам не намного легче. Я был убеждён, что не доживу до конца съёмок, но в конце концов всё обошлось благополучно.

– Как ты себя чувствовал в роли Дон Жуана, со всеми этими любовными сценами, обнажёнными женщинами, балеринами?

– Рядом постоянно находилась моя жена, которая всё держала под контролем, – ответил Раймонди, улыбаясь. – Она тоже получила небольшую роль в этом фильме. Но ты же хорошо знаешь, что мы, певцы, не можем себе позволить и в жизни быть Дон Жуаном, как мой оперный герой.

С самых первых успехов Руджеро Раймонди сделался кумиром множества женщин. У певца были совершенно фанатичные поклонницы, преследовавшие его повсюду. Особенно в Америке, где популярность оперных певцов сравнима со славой кинозвёзд. Но журналистам так и не удалось ни разу обнаружить хоть один его флирт с кем-либо из поклонниц.

Когда его спрашивали, почему у него нет невесты, он отвечал: "Жду идеальную женщину". На самом деле невеста у него была, но он скрывал её и познакомил с нею общество только за несколько месяцев до свадьбы, в ноябре 1973 года. Сын болонского коммерсанта, Руджеро Раймонди должен был стать по замыслу отца, бухгалтером и заняться коммерцией.

– Лет в пятнадцать, – рассказывает он, – у меня пропало всякое желание учиться. Но я не решался признаться в этом и прибегнул к хитрости. Поскольку мой отец слыл страстным любителем оперы, я решил сказать ему, что хочу бросить школу ради занятий пением. "Хочу стать тенором, – торжественно объявил я домашним. Но отец сразу понял, что это всего лишь предлог увильнуть от школы, и тотчас оборвал меня: "Не болтай глупостей".

Я не хотел уступать. Бухгалтерию я знать больше не желал. Чтобы найти поддержку у окружающих, я стал всем и везде говорить, что хочу быть тенором. Друзья отца радовались и поздравляли его.

Продолжая повторять о своём желании, я невольно убеждал и самого себя и, сам того не заметив, действительно начал подумывать, не стать ли мне действительно оперным певцом. Я слушал фрагменты из опер по радио, пел, подражая тенорам.

Мне удалось даже познакомиться с маэстро Молинари Праделли и что-то ему исполнить. Он поддержал меня, и его слова я воспринял как положительное мнение о моих способностях. Я сообщил отцу, что сказал маэстро. "Если станешь певцом, то я стану дирижёром", – сердито буркнул он.

Я понял, что придётся самому принимать решение, идти против воли отца. Я подождал немного, и когда мне исполнилось семнадцать лет, оставил школу и уехал в Рим учиться музыке, надеясь, что отец всё же уступит и поможет мне. Перед отъездом я оставил ему красивое письмо. И приехав в Рим, тоже сразу же написал отцу. Я снял жалкую комнатку в самом бедном квартале города. Моей первой преподавательницей была Эдвидже Гибаудо, в прошлом знаменитая певица, которая когда-то вместе с Энрико Карузо пела на премьере «Адриенны Лекуврер» Чилеа. Гибаудо сказала, что у меня бас, и я начал ставить голос для таких партий.

Время шло. Моя жизнь в Риме становилась всё труднее. Я обитал всё там же, в жалкой комнатке, и у меня не хватало денег даже на еду. Я похудел и загрустил. Отец продолжал упорствовать и не присылал денег на пропитание. С большим трудом продолжал я подобное существование. Наконец голод оказался сильнее меня, и я решил вернуться в Болонью поговорить с отцом.

Он по-прежнему был глубоко убеждён, что у меня нет никаких данных для оперного певца. Однако предложил: "Давай проконсультируемся, я знаю одного надёжного специалиста. Это синьора Джанна Педерцини, прежде она была очень знаменитой меццо-сопрано. Я отведу тебя к ней. Пусть она послушает несколько арий из опер, которые, как ты уверяешь, выучил в Риме. Если синьора Педерцини скажет, что ты можешь преуспеть, я дам тебе средства на занятия музыкой. А иначе придётся вновь заняться бухгалтерским делом и как можно скорее получить диплом". "Хорошо", – согласился я.

Мы отправились к Джанне Педерцини. Я дрожал от страха. Отец уже объяснил ей по телефону цель нашего визита. Синьора спросила меня, что я хочу спеть, и села за рояль. Я выбрал арию для баритона из «Травиаты».

Я пел, а колени у меня дрожали. Когда закончил, синьора Педерцини какое-то время раздумывала. "Я пропал", – подумал я. Потом синьора обратилась к моему отцу: "Этот молодой человек – феномен, – сказала она, – у него самый прекрасный голос, какой я когда-либо слышала в жизни. Если будешь серьёзно заниматься, – добавила она, обратившись ко мне, – станешь величайшим певцом". Я потерял дар речи. Посмотрел на отца. На его лице тоже читалось изумление и волнение. С этого дня синьора Педерцини сделалась моим ангелом-хранителем, а отец – самым восторженным пропагандистом моего голоса.

Я вернулся в Рим и продолжил занятия в консерватории Санта-Чечилия. Учился я у маэстро Армандо Пьервенанци и через четыре года получил диплом с отличием.

– Где же ты спел свою первую оперу?

– Получив диплом, я принял участие в конкурсе вокалистов в Риме и получил первую премию. Меня пригласили в Сполето, на Фестиваль Двух Миров петь в «Богеме» Пуччини. Преподаватели консерватории Санта-Чечилия и члены жюри конкурса, где я стал победителем, говорили обо мне как об открытии, а в Сполето очень ждали моего дебюта.

Дирижировал оперой Джанандреа Гавадзени. Я подготовился очень старательно, но в тот вечер чувствовал себя неважно. У меня была сильная простуда и даже поднялась температура. Тем не менее, я вышел на сцену. Поначалу ещё кое-как справлялся, но вскоре голос пропал совершенно. Словом, полное фиаско. Публика освистала меня. Преподаватели, друзья и все сопровождавшие и ободрявшие меня, были страшно разочарованы и огорчены. Маэстро Гавадзени не проронил ни слова, но видно было, что ему очень хотелось дать мне хорошего пинка под зад.

Я вернулся в гостиницу совершенно убитый. Несколько часов вертелся в постели, не в силах уснуть. Наконец сказал сам себе: "Итак, фиаско состоялось. Больше не надо о нём думать. Завтра начну всё заново и покажу всем, чего я стою". Продолжая фантазировать в этом направлении, я незаметно уснул.

На другой день я возвратился в Рим и возобновил занятия. Прошёл месяц, антрепренёры молчали. Наконец меня пригласили в один римский театр. Я немедля согласился. И вышел на сцену в отличном состоянии, совершенно здоровым. Публика и критика встретили восторженно, успех был огромный. С тех пор моя карьера беспрерывно шла в гору.

– А маэстро Гавадзени?

– Мы встретились с ним в Турине, несколько лет спустя, когда я уже обрёл известность. Он дирижировал «Симоном Бокканегра», а я пел старого Фиеско. На репетициях маэстро не сказал мне ни слова. Между нами всё ещё оставалась тень фиаско в Сполето. После первого спектакля публика восторженно аплодировала мне. Гавадзени пришёл поздравить меня. С этого вечера он также стал моим ангелом-хранителем. С ним я выступал в изумительных спектаклях, и прочное взаимопонимание у нас было постоянным.

– Ты часто поёшь в Америке. Твои самые громкие успехи были в "Метрополитен" в Нью-Йорке. Как тебе удалось завевать «Метрополитен»?

– В 1968 году Рудольф Бинг, генеральный директор "Метрополитен", приехал в Италию в поисках новых голосов для своего театра. Послушав меня, он предложил контракт с "Метрополитен". Я был в то время необычайно занят и не смог согласиться. Бинг не отступал. Он продолжал бомбардировать меня телеграммами и непрестанными телефонными звонками. Он гордился, что в 1950 году представил американской публике Чезаре Сьепи, которому было тогда двадцать семь лет. Он повторял мне: "Ты – новый Сьепи, и я хочу открыть американцам и тебя".

В 1970 году у меня нашлось время, и я поехал в США открывать сезон в "Метрополитен". Этот год оказался необычайно счастливым для меня: мне довелось открывать сезон в двух крупнейших театрах мира – в миланском "Ла Скала" и нью-йоркском "Метрополитен".

– Как тебя встретили американцы?

– К моему приезду Рудольф Бинг провёл широчайшую рекламную кампанию. Любители музыки сгорали от нетерпения. Сезон я открыл, выступив в «Эрнани» Верди. На премьере театр был переполнен: три тысячи человек заполнили зал. После окончания первого акта публика начала аплодировать и, казалось, не собиралась успокаиваться.

Меня трудно растрогать, к тому же я уже привык к овациям. Но приём публики в "Метрополитен" в тот вечер был настолько горячим, прямо ошеломительным, какого я не встречал ещё нигде. В какой-то момент я вдруг обнаружил, что по моему лицу текут слёзы.

Следующим вечером я пел «Норму» Беллини, и успех был такой же огромный. Меня просто не выпускали из гримуборной, и я целых два часа раздавал автографы. Меня замучили журналисты – интервью для газет, журналов, радио, телевидения. Директор "Метрополитен" предложил мне новые контракты. Через несколько дней меня пригласили сниматься в кино. Приехали полномочные представители Бродвея и упрашивали принять участие в мюзикле "Юг Тихого океана", не сходившем с афиш четыре года, в котором много лет назад выступал Эцио Пинца.

Я не принял ни одного предложения и вернулся домой. Но американцы разыскали меня и в Италии. В конце концов я уступил, и теперь часто выступаю в Америке. Меня по-прежнему приглашал Бродвей. Речь шла о музыкальной комедии на основе «Дон Жуана», в которой я должен был выступать вместе с Ивонн Де Карло, но я просто не мог найти время для этого.

– Уже столько лет, – вставляю я, – ты трудишься как негр. Не можешь вырвать хотя бы неделю для отдыха. Неужели не устал, не переутомился?

– Нет, нисколько, – с улыбкой отвечает он. – Пение всегда идёт мне на пользу. Музыка приносит отдохновение. После спектакля я чувствую себя преотлично, в полной форме и смог бы всё повторить сначала. Я устаю только от долгих переездов, но, к сожалению, у меня обязательства по всему миру и поэтому я вынужден постоянно куда-то ехать.

– Когда же ты готовишься к выступлениям?

– Я нашёл безошибочный способ. По ночам в гостинице я переписываю партитуры опер, которые буду исполнять, и вот так превосходно запоминаю их, словно впечатываю раз и навсегда в свою память.

Одна из самых привлекательных черт прославленного певца – его великодушие. Стали почти легендарными эпизоды, когда он в последний момент выручал дирижёров и спасал спектакль.

Его первая встреча с Гербертом Караяном произошла именно в одной из таких ситуаций. Немецкий маэстро должен был дирижировать в Зальцбурге Реквиемом Верди, который наметили передавать по телевидению.

Но неожиданно перед самым концертом заболел бас, и трансляцию уже собирались отменить. Раймонди тогда только начинал свою карьеру, но уже сделал две грамзаписи Реквиема Верди – одну с маэстро Барбиролли, а другую с Леонардом Бернстайном.

Караян прослушал эти пластинки и сказал: "Мне нужен именно этот молодой итальянский бас".

– Я находился тогда в Риме на репетициях какой-то оперы, – рассказывает Руджеро Раймонди, – Мне позвонили из Зальцбурга и сказали, что маэстро Караян разыскивает меня. Я решил, что это чья-то шутка, и даже не хотел подходить к телефону.

Но оказалось, и в самом деле, звонил великий маэстро. У меня не было возможности отказаться. Меня подхватили чуть ли не под руки, сунули в самолёт. В Зальцбурге на лётном поле уже ждала машина от Караяна. Маэстро беседовал со мной часа два и ввёл в атмосферу своего Реквиема. Я провёл только одну репетицию и сразу же вышел на публику. Всё прошло хорошо.

В августе прошлого года всё там же, в Зальцбурге, я пел с Караяном в одной опере вообще без единой репетиции. Я проводил свой отпуск в Болонье. В три часа дня Караян позвонил мне и сообщил, что остался без баса в «Дон Карлосе», который должен идти в тот вечер. Это был совершенно безумный риск, но я не мог отказать маэстро в такой любезности. Он прислал за мной свой самолёт. В шесть часов я уже оказался в Зальцбурге, а в шесть тридцать вышел на сцену. И спектакль имел большой успех.

Подобные авантюры чрезвычайно рискованны. Тут на карту поставлена карьера: не получится, считай, она кончена. Критики ведь не станут вникать, в каком состоянии ты выходишь на сцену. Каждый раз, когда я совершаю подобные безумства, от страха рискую получить инфаркт.

Перевод с итальянского Ирины Константиновой

Отрывок из книги Ренцо Аллегри «Звезды мировой оперной сцены рассказывают» любезно предоставлен нам её переводчицей

реклама

вам может быть интересно

рекомендуем

Театральное бюро путешествий «Бинокль»

смотрите также

Реклама



Тип

интервью

Раздел

опера

Персоналии

Руджеро Раймонди

Произведения

Дон Жуан

просмотры: 5114



Спецпроект:
В гостях у Belcanto.ru
Смотреть
Спецпроект:
Мир музыки Чайковского
Смотреть