Александр Сокуров: «Главное — удержаться на вершине»

16.10.2003 в 19:13

Александр Сокуров

После шума, вызванного новой картиной Александра Сокурова «Отец и сын» в конкурсе 56-го Каннского фестиваля, и присуждения ей приза Международной федерации кинокритиков — ФИПРЕССИ — российский зритель теперь может утолить любопытство, ознакомившись с фильмом лично. Картина уже в прокате. Однозначной оценки ей видавший виды Канн так и не дал. У нас — проще: непонятый и признанный гений всегда лучше понятого и непризнанного, а потому иной зритель боится понять творения Сокурова ошибочно или не понять их вовсе. Конечно же, разговор «по существу» никогда не помешает, однако сам режиссер в задуманной трилогии об отношениях между близкими людьми («Мать и сын», «Отец и сын» и заключительной части «Два брата и сестра», которая сейчас у А.Сокурова в работе) стремится максимально точно и открыто донести до зрителя свои мысли и чувства.

— Александр Николаевич, у вас век XXI начинается с истории необыкновенной любви между отцом и сыном. А XIX век, как известно, закончился тем, что громогласно был вынесен диагноз взаимоотношений отцов и детей: хроническое непонимание, отторжение, вечный конфликт. Но это же по сути своей вневременной конфликт, что же изменилось?

— Нет никакой зависимости и связи ни с XIX веком, ни с жизнью, которая была тогда, ни с сегодняшней жизнью, которая вокруг нас, ни со временем. Наш фильм — это художественный вымысел, свободное пространство. Я не искал примеров в реальности. Честно говоря, существует ли то, что у нас на экране, в жизни, или нет, меня совсем не интересует. Мне важно, что в моей душе есть представление о том, что это такое — человеческое тепло и ласка. Фильм «Отец и сын» — это допустимая сказка. Человеческие отношения вообще независимы от времени. Если было бы иначе, то сами смотрите — Шекспира, Гете или Шиллера мы бы сейчас не воспринимали. Человеческое тепло и потребность в таковом — это некая величина, существующая все время, непрерывно, постоянно. Потребность иметь связь с близким человеком более нам необходима, чем все остальное.

— Вы упомянули Шекспира, а я, когда смотрела вашу картину, вспомнила историю «Гамлета». Мне кажется, что психофизика отношений между отцом и сыном в этих двух драматических случаях во многом перекликается.

— Если бы в «Гамлете» отец был жив... Но Шекспир строит все на обратном — его нет. Живой он не нужен. Потому что сам характер Гамлета очень многое предопределяет. Это существо, для которого пусть и важно чувство случившейся несправедливости, но формально оно могло проснуться только тогда, когда отца уже не было, чтобы его имя и его смерть каким-то образом «работали» бы на определенное, характерное умозаключение. А так Гамлет холоден и вполне дитя времени драматурга. Вообще... люди часто используют родителей своих.

— Александр Николаевич, когда мы с вами несколько лет назад говорили о вашем фильме «Мать и сын», то вы категорически отвергли определение себя как новатора, ссылаясь на то, что кино по определению вторично, а в искусстве ничего нового не может быть. Работая над второй частью трилогии, много ли вам пришлось пересмотреть литературного материала, чтобы создать картину столь самостоятельную в идейном плане?

— Никогда у меня не было желания новаторства. Процесс создания кино слишком сложен — кино слишком дорогое ремесло, чтобы, экспериментируя, рисковать чужими деньгами. К тому же я полагаю, что в искусстве новаторство невозможно по определению. Искусство — это давно устоявшийся мир со своими свершениями и взятыми уже давно вершинами. Главное — удержаться на вершине и не упасть. В искусстве новаторству места нет.

— В чем же тогда, по-вашему, смысл искусства, если оно — «вещь в себе», если никакого прогресса в этой сфере человеческой деятельности быть не может и не должно?!

— Искусство призвано настойчиво, а если угодно, маниакально — повторять все время одно и то же. Но и для этого нужно обладать огромным упорством. Потому что у искусства на самом деле нет никакой другой задачи, кроме маниакального повторения постоянно одного и того же новым поколениям людей, пришедшим в жизнь. Это повторение рождает возможность жизни. С каждым поколением искусство и культура должны, если угодно, проводить вот такую профилактическую и строительную работу — опять сначала все создавать в сознании нового человека. Это главная задача искусства и культуры в любом человеческом обществе. Это и моя задача. Еще раз повторю, что я считаю искусство уже свершившимся явлением, которое не нуждается в поправках, не нуждается в трансформациях, не нуждается в открытиях. Искусства не много, оно, что называется, уже прошло период становления. Искусство — это только то, что проверено временем. И оно не приемлет эксперимент как таковой, на мой взгляд, эксперимент исключен по определению. Пока что-то «новое» присутствует в искусстве и культуре, пока это «новое» не проверено временем, это «оно» не может называться искусством.

— Картина «Отец и сын» — не только «отстраненное» произведение искусства, но своего рода манифест, обращение к людям, предлагаемый пример для подражания. Но сами вы говорите, что сделали сказку. Значит ли это, что вы не верите в то, что показанные в фильме отношения кому-то удастся перенести в жизнь и сказка возможна наяву?

— Возможна. Среди тех, которых я лично знаю, есть семьи, где очень молодые отец и сын... И они как братья, близкие друзья... Но наш фильм — это художественный вымысел. Это произведение — как мир, как сфера, как атмосфера отношений... Меня не интересует война отцов и детей — я заинтересован в человеческой привязанности, тепле. У искусства есть возможность на что-то смотреть сосредоточенно и сконцентрированно. Искусство помогает нам разглядывать друг друга, всматриваться друг во друга. Никто не заставит меня делать фильм, как отец воюет с сыном или о том, как дочь ненавидит мать.

— Но тогда получается, что искусство очень зависит от реальности. Не в том понятном смысле, что оно от нее питается, отражает ее и как-то перерабатывает, а в том, что искусство может остаться непонятым реальностью и потому абсолютно невостребованным ею. Мы даже и не подозреваем о возможном существовании где-то великого множества творческих выражений, поскольку их просто не заметили и не оценили современники?!

— Конечно. Чем произведение мотивированнее, с точки зрения искусства, чем оно художественнее, тем больше оно наполнено какой-то вневременной и внематериальной сущностью. Тем, конечно, труднее современникам разгадать и увидеть в нем что-то ценное. У современного человека, поменявшего книгу на компьютер, все чаще и чаще будет возникать неразрешимый конфликт с искусством... Вообще, с одной стороны, это очень важно — встать на позицию вневременного искусства, с другой — очень рискованно и очень опасно, потому что... ну просто потому, что иногда обратной дороги не бывает.

— Александр Николаевич, вы остаетесь и в традиции, и выступаете наперекор ей, и на самом-то деле разрубаете гордиев узел: классический, неразрешимый конфликт «отцов и детей» в двух картинах вашей будущей трилогии любовью просто аннулируется!

— Мы описываем «конфликт» не мировоззренческий, не социальный и не философский. Это столкновение внешнего и внутреннего голоса человека... Сплетаются переживания, чувства необходимости, любви и тревога, что люди могут потерять друг друга.

— В фильме «Мать и сын» это произошло. И если по сценарию в финале сын входил в дом и заколачивал его изнутри, то вы решили заколотить дом снаружи и отпустить героя. Тогда в нашем интервью вы сказали, что он обязательно найдет свою любовь! История «Отца и сына» еще менее жестока: они готовятся к неизбежной разлуке, но вы оставили ее «за кадром». И все-таки ясно даете понять, что одно целое должно расколоться. Может ли быть вообще какая-то надежда в такой обреченной любви?

— Мне однажды продюсер передал список вопросов о фильме «Отец и сын», и один вопрос меня очень сильно удивил: «Почему ваши герои испытывают какие-то вроде бы болезненные чувства?». Чувство любви, кто его испытывал, тревожно, мучительно, иногда деструктивно. Люди боятся потерять друг друга, расстаться. Отец и сын — единственные друг для друга. И вторая, третья жена будет, и подружки, как перчатки...Если люди глубоко друг к другу привязаны, это значит, что их души каждую секунду требуют общения, контакта, духовного взаимодействия. Но в какой-то момент включается эффект маятника: начинает внутри все раскачиваться, и куда нас кинет — непонятно. Это волнение души, это смятение души. Не смятение ума! Драма, переживания, которые испытывают сын, отец, во многом похожи на то, что происходит между дочерью и матерью. А когда рядом больше нет самого близкого человека, — это несчастье. Надо вовремя, в свое время любить и отца своего, и мать свою, и нельзя жадничать: все тепло, какое есть, отдавать. Всю ласку, всю нежность.

Беседу вела Арина Абросимова

реклама

вам может быть интересно

рекомендуем

Театральное бюро путешествий «Бинокль»

смотрите также

Реклама



Тип

интервью

Раздел

культура

просмотры: 719



Спецпроект:
На родине бельканто
Смотреть
Спецпроект:
В гостях у Belcanto.ru
Смотреть