Ион Марин: «Я всегда знал, что хочу стать дирижёром»

16.02.2006 в 23:59

Среди обилия новых имен зарубежных звезд, которые потоком хлынули в Россию в последние несколько сезонов, заметно выделилась фигура Иона Марина — одного из самых ярких артистов среди дирижеров среднего поколения. Абсолютный профессионализм в сочетании с широтой музыкальных интересов — качества, помогающие маэстро добиваться впечатляющих художественных результатов. Особый творческий альянс у Иона Марина сложился с Национальным филармоническим оркестром России, в котором он с сентября 2006 года займет пост главного приглашенного дирижера. Ион Марин рассказал о себе и поделился впечатлениями от работы с НФОРом:

— Я уже в третий раз встаю за пульт этого прекрасного оркестра. Для меня очень важно, что не только я, но и музыканты получают удовольствие от совместной работы. Даже оркестранты с 30-летним стажем говорили мне: «Бывает, что репетиции длятся бесконечно, а с вами мы не замечаем, как летит время». Это величайший комплимент для меня.

— Вы ведете интенсивную гастрольную жизнь...

— Со времен, когда я начал работать в Вене и в Метрополитен-опера, для себя решил, что мне больше подходит жизнь свободного артиста, сотрудничающего одновременно с разными оркестрами. В этом на меня оказал влияние Карлос Клайбер — мой духовный учитель, который работал именно по такому принципу. Подобная позиция позволяет сохранять независимость и свободу и посвящать себя только музыке. В случае особого интереса к тому или иному коллективу могу уделять ему несколько недель в году. Так я стал главным приглашенным дирижером Государственной капеллы в Дрездене, затем сотрудничал с Мюнхенским филармоническим оркестром, теперь — с Лондонским филармоническим оркестром, а с будущего сезона — с Национальным филармоническим оркестром России.

— Каков же ваш интерес в случае с НФОРом?

— Здесь я вижу необычную ситуацию. В этом оркестре соединились старое и новое, традиции и современность, опыт и молодость, российская исполнительская школа и прогрессивный менеджмент европейского толка. Меня необычайно вдохновляет работа с НФОРом, у этого оркестра огромный потенциал. Моя главная цель — поделиться знаниями, приобретенными в Вене, Берлине, Лондоне. Могу сказать, что для меня это интересный опыт, поскольку музыканты, работающие в этом оркестре, искренне желают узнать мир искусства во всей его широте. Надеюсь, что смогу помочь им, во всяком случае, я полон энтузиазма.

— Каковы ваши репертуарные планы в качестве главного приглашенного дирижера НФОРа?

— Вместе с Владимиром Спиваковым и дирекцией Национального филармонического мы наметили солидный список авторов, который я буду осваивать с этим коллективом. У меня нет намерения пытаться заставить зазвучать НФОР как Венский филармонический оркестр: каждый имеет свою собственную индивидуальность. Но знать чужие традиции очень важно. В жизни часто встречаются две вещи: глупость и невежество. За первое — не накажешь, но невежество прощать нельзя. Необходимо хорошо представлять сильные и слабые стороны других коллективов и тогда можно выбирать свой путь. НФОР и его главный дирижер Владимир Спиваков находятся в процессе поиска, и мне кажется, что я как коллега смогу внести свой вклад в обретение оркестром собственной индивидуальности и помочь, в некотором смысле, восстановлению исторической справедливости, ибо русские музыкальные традиции есть великие традиции.

Что касается конкретных направлений, то я собираюсь осваивать немецкий репертуар, русскую музыку, но не популярную классику, а сочинения менее известных авторов или созданные в эмиграции, которые попросту были запрещены в Советском Союзе — то есть возвращение некоторых культурных ценностей. Наконец, музыка венских классиков — Гайдна, Моцарта, Бетховена, что очень важно для оркестра. Однако ограничиваться этим я не собираюсь. Наша «любовная связь» с НФОРом началась с программы из произведений Шнитке в прошлом сезоне. Так что у нас весьма широкий музыкальный диапазон и много точек для соприкосновения.

— Вы работали со многими известнейшими оперными режиссерами, в том числе со Стрелером, когда он делал свою последнюю постановку «Так поступают все». Ваши впечатления от общения с этим выдающимся мастером?

— Стрелер — это фантастический режиссер!

Наше знакомство сопровождала забавная ситуация. Впервые я увидел его в Бухаресте, когда еще жил в Румынии. Стрелер тогда хотел создать общеевропейский театр из разных национальных трупп. Позднее, когда я бежал в Вену, первым, кому я позвонил, был Стрелер. Просто, чтобы сказать, что я удрал, и узнать его мнение об этом. Я совсем не собирался быть оперным дирижером, поскольку в Румынии этим совсем не занимался. Он спросил меня: «Ну и как ты себя сейчас чувствуешь?» — «Чувствую свободным», — ответил я. И тогда он пригласил меня в Венскую Оперу, где я продирижировал несколькими его постановками. И именно от Стрелера я многое узнал и понял, что такое театр. Между прочим, многие музыканты (не певцы) часто не любят оперу, так как там крайне редко занимаются музыкой. Там все время не до музыки: то занавес не опускается, то лошадь на сцене идет не в ту сторону, то сопрано пыль попало в горло... А Стрелер был кудесник и маг театра. Я как-то наблюдал, как он репетировал с осветителем. Он придумал, что луч должен был падать на сцену сбоку, а техник в это время — сыпать тальк на этот луч, чтобы возникал образ солнечной пыли. И Стрелер с ним репетировал целый час. Он говорил ему: «Полюбите тальк, это невероятно важно!» Все, что делал Стрелер, это было искусство.

— Недавно демонстрировался по телевидению фильм, где показали архивные кадры — Караян сам ставит все мизансцены с певцами. По-вашему, насколько глубоко оперный дирижер должен разбираться в искусстве режиссуры?

— Не обязательно ставить самому, хотя и это возможно. Но знать основы режиссерской профессии оперный дирижер обязан. Не в смысле разводки певцов на сцене, а учитывая, что момент актерской игры составляет большую часть той музыки, которую мы слышим в опере. Симфоническая музыка — это чистая музыка в отличие от оперы, являющейся синкретическим видом искусства. Но все же в опере основные рамки определяет музыка: не потому, что она важнее, но потому, что это — единственное искусство, ограниченное временными рамками. Неправильно ставить оперу с певцами, не способными выполнять актерские задачи, но также ошибочно превращать музыку в аккомпанемент сценического действия. Особенно в Германии наблюдается тенденция такого превращения оперы в традиционный драматический спектакль, что ведет к разрушению оперного жанра. В прошлом году я дирижировал «Набукко» в Гамбургской государственной Опере. Там на увертюре было поставлено нечто вроде порносцены, а во время знаменитого хора «Va pensiero» режиссер попросил хористов уйти за кулисы... На пресс-конференции за неделю до премьеры я открыто заявил: «Вы услышите очень хорошего „Набукко“, но, чтобы получить удовольствие от оперы, сделайте, как я: закройте глаза». Это, конечно, был исключительный случай. Сейчас в Венской Опере и в Метрополитен-опера я дирижирую, как правило, двумя постановками, не больше, поскольку я стараюсь выбирать, с кем работать. Только что я участвовал в постановке Пьера-Луиджи Пицци оперы Бриттена «Сон в летнюю ночь» в мадридском Театре «Реал». Вот это — уровень режиссуры. А в Ла Скала я буду дирижировать «Манон» Массне — тоже очень хорошая постановка, где найден разумный баланс между традицией и новаторством.

— Вы упомянули, что бежали из Румынии...

— Да, я эмигрировал в Вену. Причины? Их было несколько, но они никак не связаны с материальными проблемами. В Румынии у меня было все: в 21 год я возглавлял филармонический оркестр Трансильвании, в 25 лет стал главным дирижером оркестра румынского радио, имел звание народного артиста республики, государственную машину с шофером. Но я понимал, что следующие 50 лет моей жизни мне придется делать одно и то же. Кроме того, я хотел свою жизнь прожить сам, а не по чужой указке, сам открыть для себя, что есть добро и зло, не будучи связанным никакой идеологией. Я бежал от жестокости и диктатуры тоталитарного государства, хотя понимал, что мне придется зачеркнуть мои первые 25 лет и начать жизнь с чистого листа. Теперь я бываю в Румынии, но никогда там не дирижирую.

— А как случилось, что вы стали именно дирижером?

— Когда мне было пять лет, отец стал директором Бухарестской Оперы. Я вырос в театре. Моей любимой оперой была «Травиата» — запись с Викторией де Лос Анхелес в заглавной партии. И в это время отец подарил мне маленькую дирижерскую палочку — думаю, с этого все и началось. Конечно, я учился на скрипке и фортепиано, занимался композицией, но всегда знал, что хочу стать дирижером. Ведь тогда вы имеете дело с самым совершенным инструментом — человеческой душой. Бывает, утром придешь на репетицию и видишь вокруг себя лица музыкантов, озабоченных своими проблемами: у кого-то болен ребенок, кто-то поссорился с женой. Но мы начинаем заниматься музыкой, и я вижу, как меняется выражение лиц. Это не мистика, а нечто сродни вере в Бога, когда люди внутренне преображаются. Для меня нет ничего более благодарного, чем такие моменты. Но заслуга не моя — только музыки. Быть может, я умею улавливать эмоции оркестрантов и с помощью музыки каким-то образом влиять на них, позволяя чувствам находить выход.

— Кто из дирижеров оказал влияние на вас в молодости?

— Прежде всего Клайбер. Еще — Караян. В последние годы жизни маэстро я имел возможность с ним много общаться. Я уже был постоянным дирижером в Венской Опере, и как-то его жена пришла на спектакль «Мария Стюарт», а потом рассказала Караяну, что «там был какой-то молодой дирижер, очень напоминающий тебя в молодости». На следующий день в восемь часов утра мне позвонил Караян и пригласил к себе домой — познакомиться. Это был совершенно фантастический год, когда почти каждый день я приходил к нему с огромной папкой партитур и учился у него, пожалуй, самым важным вещам в дирижерской профессии. Конечно, у меня было большое преимущество, как у дирижера Венской Оперы, что я мог прийти на следующий день к оркестру и опробовать все, чему он меня учил. Есть и другие дирижеры, которыми я восхищаюсь. Из современных — Саймон Рэттл, из уже ушедших — Бруно Вальтер. Но быть дирижером — настоящим дирижером, а не фигурой во фраке на авансцене — этот выбор влечет за собой постоянное самообучение на протяжении всей жизни. Когда я скажу, что я знаю все, — значит я уже умер или, по крайней мере, кончился как дирижер.

Беседу вела Евгения Кривицкая

реклама

рекомендуем

Театральное бюро путешествий «Бинокль»

смотрите также

Реклама

Тип

интервью

Раздел

опера

Персоналии

Ион Марин

Коллективы

Национальный филармонический оркестр России

просмотры: 149