Алексей Герман-младший: «Я всегда хотел быть скромным и нечванливым»

06.08.2009 в 19:23

Алексей Герман-младший

Имя Алексея Германа-младшего называют одним из первых, когда говорят о приходе нового поколения в отечественный кинематограф. В подтверждение своих слов перечисляют несколько «Ник», «Золотого Орла», венецианского «Серебряного Льва». Все эти награды Герман получил за свои три картины: «Последний поезд» — из времен Великой Отечественной войны, «Гарпастум» — о начале Первой мировой, и «Бумажный солдат», действие которого происходит в советскую «оттепель». Сейчас Алексей Герман работает над сценарием полнометражного фильма о современности. В ближайшее время он возглавит жюри игрового конкурса на фестивале «Окно в Европу» в Выборге.

— Мне самому стало понятно, что делать четвертую картину о прошлом — неправильный путь и что пора переезжать в современность. Поэтому я отказался от трех крупных исторических проектов, причем два из них — по замечательной литературе, и приступил к работе над сценарием. Первая попытка была неудачной: оказалось, что современность не так-то просто поймать за хвост, что ей очень трудно найти адекватный художественный образ. Я осознал очень простую вещь (может быть, она элементарная, детская), которая заключается в том, что все наши картины о современности, помимо «Бумера» и «Шультеса», — условные. Все просто: я им не верю. Не верю в обстоятельства, не верю, что люди так поступают. Как только проскальзывает ощущение, что, мол, я таких людей не знаю и никогда не видел, что проблема надуманная, а среда условная, рушится вся драматургическая система.

С моей точки зрения, для того чтобы снимать кино о современности, надо, с одной стороны, найти ее художественный образ, с другой — пусть это звучит парадоксально, — но заняться созданием нового киноязыка. Почему? Плохо это или хорошо, но язык кино становится все более глобальным, идея национальных кинематографий уходит в прошлое. В этой связи очень важно придумать такую систему разговора не только с русским, но и с интернациональным зрителем, которая вызовет у зрителя ощущение вовлеченности в происходящее. Любое национальное кино, не теряя своей идентичности, должно найти ту манеру разговора с интернациональным зрителем, которая даст возможность взаимопонимания, иначе оно будет неинтересно другим народам. Например, с моей точки зрения, все наши истории про русскую провинцию уже не работают, потому что... люди во всем мире стали говорить на другом языке. Скажем, люди уже говорят на эсперанто, а мы — на дурном немецком в переводе на английский. Современное кино требует другой фактуры и другого осознания драматургии. Поэтому я сейчас занимаюсь тем, что пытаюсь переформулировать какие-то известные истины.

— Герой будет человеком вашего поколения, из интеллигентской среды?

— Он будет примерно моих лет и из интеллигентской среды, потому что другой я не знаю. То есть он написан, но пока не живет. Для того чтобы он ожил, мне нужно совместить русскую интеллигентскую среду, которая во многом живет фантомами, и привнести в нее общечеловеческие проблемы современности. Только боюсь, что, пока фильм не снят, любое мое высказывание о нем — либо бахвальство, либо нескромность. Это неправильно. Я всегда хотел быть скромным и нечванливым.

— Но и в ваших предыдущих фильмах присутствовала современность. Скажем, «Последний поезд» представляется попыткой, с современной точки зрения, расставить исторические акценты, что-то поправить в сознании людей. Это на самом деле так?

— Я хотел снять не исторический фильм, а драму о человеческой жестокости, о личной трагедии мыслящих людей в переломные моменты эпохи. Мне хотелось сказать, что и в немецкой армии были люди, которые не хотели воевать. Моя бабушка рассказала мне историю, как ее спасли немецкие солдаты. Когда их угоняли в концлагерь, поезд остановился на каком-то переезде, немцы открыли створки вагона и всех выпустили. За это немецкие солдаты, скорее всего, пошли под трибунал. Если такие люди среди них были, значит, об этом стоит сказать. Со дня окончания войны прошло больше шестидесяти лет. И сегодня на нее надо смотреть как на общую трагедию, в которой погибло множество людей с обеих сторон.

— И в «Гарпастуме» речь идет не только о счастье молодости и смене поколений, но есть и ассоциации с сегодняшним днем, с той сменой эпох, которой вы сами стали свидетелем...

— В мировом кино есть целый ряд картин о взрослении, о компаниях, о друзьях, у которых по-разному складывается судьба. Моя картина относится к этой кинематографической и литературной традиции. И, конечно, фильм по-своему личный. И он не столько о смене поколений, сколько о смене эпох. Была одна Россия — стала другая. Да, это походит на наши 1991 — 1994 годы. Хотя у нас не было столько крови, такого болезненного распада страны. Но по существу времена очень похожи. Так же, как и тогда, было растеряно старшее поколение, так же младшее занималось своими делами, не обращая внимания на колоссальный слом исторического процесса. Так же поменялась жизнь, и вдруг все мои друзья разошлись разными путями: некоторые оказались в какой-то темной ее стороне, другие — напротив, женились, растят детей и счастливы. Мы, как и поколение 1914 — 1918 годов прошлого столетия, фактически еще не жили в спокойную эпоху. Мы живем в эпоху перемен.

— Антон Павлович Чехов сегодня — один из самых современных авторов. Его цитируют, экранизируют, чеховских интеллигентов с их проблемами переносят не только в современность, но и в другие страны, где они выглядят абсолютно органично... Как появился Чехов в «Бумажном солдате»?

— В «Бумажном солдате» Чехов появился в силу того, что я не очень люблю и мало читаю современную русскую литературу. Возможно, что-то хорошее и важное пропустил, но то, что читал, или наполовину выдумано, или просто плохо написано. А в силу того, что у меня, как у всякого человека, бывают моменты глубокой тоски (особенно, когда над чем-то только начинаешь работать, потом это проходит), то я постоянно цеплялся за Чехова. Надо же о чем-то размышлять, читать, думать? Когда работаешь, так или иначе обращаешься к классике. Пока ведь ничего нет эквивалентного ей. А потом — проблематика та же: что во времена Чехова, что в нашей жизни. Что же касается чеховских интеллигентов в других странах, то, мне представляется, здесь есть некоторая натяжка. Русская и европейская интеллигенция очень отличаются друг от друга. У нас разная мера ответственности, разные взаимоотношения с судьбой, разная степень нагрузки на плечи. Русская интеллигенция заменяет многие институты, которых в России никогда не было, имеет большую социальную значимость. Да за рубежом и нет понятия «интеллигенция», там интеллектуалы.

— Вы окончили во ВГИКе курс Сергея Соловьева. Вместе с тем в вашем кино чувствуется сильное влияние отцовской стилистики. Кто ваш главный учитель в искусстве — Алексей Юрьевич или Соловьев?

— Я часто и подолгу бывал на съемках у отца. Смотрел, как он работает с актерами, как снимает. Но занимаясь у Сергея Соловьева, я понял, что единственный способ научиться режиссуре — снимать самому. И учиться на собственных ошибках. Иначе я не смог бы даже осознать тот опыт, который набирал, наблюдая за работой отца. Поэтому считаю себя учеником отца, но я бы никогда не состоялся, если бы мне многое в жизни не объяснил Сергей Соловьев.

— Легко ли быть сыном режиссера Алексея Германа и сценариста Светланы Кармалиты? Вы были маменькиным сынком, одиноким мечтательным мальчиком или, наоборот, самостоятельным дворовым ребенком?

— Я был ребенком внешне благополучным, но внутренне одиноким. Родители часто переезжали, и я не успевал обзаводиться друзьями. На протяжении многих лет мне, пожалуй, не хватало общения со сверстниками. Все время был в кругу родительских друзей. Он занимал в моей жизни большое место. Помню ощущение от сложной, но достаточно счастливой жизни в Репине, в Доме творчества кинематографистов. В отличие от настоящего времени, когда, кроме коротких фестивалей, людям одной профессии негде встречаться, когда каждый сидит в своей комнатке (в том числе и на киностудии), в Домах творчества была замечательная обстановка, где люди из года в год встречались, что-то обсуждали, спорили. Такого сейчас уже нет, и это, на мой взгляд, колоссальная утрата на уровне всего культурного процесса. Помню шумные компании единомышленников, которых становилось все меньше и меньше. И только сейчас они снова начинают возникать, но уже на уровне моего поколения.

— Однажды в Выборге, на «круглом столе» вы говорили о необходимости создания творческого объединения молодых кинематографистов. Но проблемы, о которых шла речь, есть у кинематографистов других поколений. Вы пытались предпринять какие-то шаги в этом направлении?

— Я никого не хочу ни делить, ни разъединять. Просто на тот момент я имел в виду, что не хочу состоять в Союзе кинематографистов, хотя бы потому, что он не принимает должного участия в судьбе Музея кино. А Музей кино — самая уважаемая российская киноорганизация в мире, это крупнейшая мировая кинобиблиотека, там показывают кино, которое в России нигде больше нельзя увидеть. Что же касается объединения молодых, то я имел в виду только то, что молодым надо помогать. Когда человек оканчивает ВГИК, ему некуда обратиться за помощью — ни по бытовым, ни по творческим вопросам. На мой взгляд, этим должно заниматься общественно-государственное объединение. Но участвовать в его создании я и не собирался. Я не общественный деятель. Мое дело — снимать кино. Закончил одну картину — начинаю работать над следующей. Мое дело — выработать позицию и предупредить о том, что мы можем потерять поколение.

— Как относитесь к своим успехам?

— Спокойно. К успехам нельзя относиться с пиететом, потому что, как известно, душа обязана не лениться, а трудиться, и голову надо держать в порядке. Иногда, упиваясь успехом, люди теряют голову и снимают какую-то глупость. А я не хочу быть плохим режиссером — это стыдно. Я хочу двигаться дальше, и только адекватностью можно бороться с потерей ориентиров.

— Что для вас главное в жизни?

— Найти правильное направление движения. Я не очень умею существовать счастливо, и это, наверное, мой колоссальный недостаток. Просто в течение того времени, как начал заниматься кино, я пытался доказать, что что-то стою сам по себе. И в этот период жизни, собравшись, перенапрягшись, какие-то вещи, наверное, утратил, как-то все переусложнил. Я не говорю, что кино — главное в жизни. Просто больше ничем не занимаюсь профессионально, а поменять профессию не хочу.

Беседу вела Татьяна Семашко

реклама

вам может быть интересно

Know how Джеймса Конлона Классическая музыка

рекомендуем

Театральное бюро путешествий «Бинокль»

смотрите также

Реклама



Тип

интервью

Раздел

культура

просмотры: 606



Спецпроект:
На родине бельканто
Смотреть
Спецпроект:
Мир музыки Чайковского
Смотреть