Звёзды оперы: Винченцо Белло

28.01.2014 в 23:45

Винченцо Белло

Рабочий на сцене «Метрополитен»

Крестьянин до шестнадцати лет, потом работал на фабрике — Начал заниматься музыкой в тридцать лет — «Прежде я пел только в остериях моего отца» — «Впервые я побывал в оперном театре за несколько месяцев до своего дебюта» — «Когда меня пригласили в "Метрополитен", я подумал, это шутка»

До тридцати лет Винченцо Белло был рабочим. Он трудился на фабрике пластмассовых изделий в Марконе, провинции Венето, и не знал ни одной ноты.

Сегодня же это тенор, который уже пел в "Метрополитен" в Нью-Йорке, в "Ковент-Гардене" в Лондоне и на многих других крупных сценах мира, куда нелегко попасть.

В истории оперного театра нет другого певца, у кого была бы такая стремительная и ослепительная карьера.

"У него красивый, горячий голос", – восхищаются все, кто слышал его, и спрашивают, какая школа, какой маэстро сформировали его.

– Когда мне задают такой вопрос, – говорит Винченцо Белло, – я обычно краснею от стыда и не знаю, что ответить. Никакой маэстро и никакая школа меня не формировали. До тридцати лет я ни разу не был в оперном театре, даже по телевидению не видел оперного спектакля, и единственная музыкальная школа, какую я посещал, это остерия в моём селе, куда я заходил по субботам провести вечер с друзьями и попеть песни.

Он говорит плавно и даже в разговорной речи слышен мелодичный чистый тембр его голоса. Его жена, Адриана, держится в стороне, скромно и застенчиво. Две дочери, Сильвия и Елена, сидят у отца на коленях и с любопытством слушают его.

История этого певца неповторима, даже невероятна и кажется нарочно придуманной, чтобы сотворить из него звезду. Но Винченцо Белло держится совсем не как знаменитость. Это человек чистейшей души.

– Я тоже могу сказать, что любил музыку с раннего детства, – усмехается он, – но моя любовь была абстрактной, без определённых очертаний. Мне нравилось слушать любое пение, нравилось, потому, что мне казалось, это красиво.

В детстве у меня никогда не было времени даже подумать, не развить ли это моё музыкальное чувство. Я из простой крестьянской семьи. Нас было семеро братьев и жили мы на сыроварне вместе со своими дядями и двоюродными братьями, образуя большой семейный клан из двадцати пяти – тридцати человек. Нам было хорошо так, потому что мы все вместе могли работать в поле. Тогда, сразу же после войны, немногие крестьяне могли купить себе трактор или какую-то другую сельскохозяйственную технику, и землю приходилось обрабатывать вручную.

Когда я учился в начальной школе – мне было восемь, девять, десять лет, летом приходилось вставать в четыре утра. И прежде чем идти в класс я три часа проводил на пахотном поле. Я вёл быков, тащивших плуг. Это нужно делать рано утром, пока воздух ещё свеж, потому что животные работали лучше и меньше потели. На уроках в школе я засыпал от усталости.

Я трудился в поле до одиннадцати лет, потом пошёл на фабрику. Нас в семье было слишком много, чтобы прокормиться только на полях, которые приносили не такой уж обильный урожай. Кроме того, сестра болела диабетом, а инсулин стоил целое состояние. Не было никакой помощи крестьянам. Мы нередко ждали, когда получим что-то от продажи молока, надоенного от коровы, чтобы бежать в аптеку за инсулином.

Постоянно расстраиваясь от всего этого, потому что не было никакой надежды на улучшение, я решил попробовать поработать на фабрике. Там я очень неплохо себя почувствовал. Я трудился по расписанию, и мне казалось, что стал господином.

В двадцать лет я обручился с Адрианой, которую знал с самого детства, и, отслужив в армии, женился на ней. Родились наши дети, и семья наша всегда была счастливой.

Как я уже сказал, музыку я слушал только по субботам либо по воскресеньям, когда проводил время с друзьями в местной остерии. Мы выпивали немного вина и с удовольствием пели. К оперным ариям приближались разве что популярные песни "О, моё солнце" и "Гранада" ну, и им подобные.

Тогда я жил в округе Мольяно Венето, в провинции Тревизо, где не было даже церкви. Когда же её построили, приходский священник собрал небольшой хор петь мессу, и я попробовал пойти туда. Послушав меня, священник сказал, что у меня красивый голос и научил петь одну арию Тости. Для меня это было открытием какой-то новой музыки, которая сразу же понравилась мне. Слова сами собой слетали с губ, как будто я всегда, всю жизнь только и делал, что пел такие арии, столь непохожие на обычные песни.

В приходе открылись также вечерние музыкальные курсы для тех, кто пел в хоре. Над этим хором шефствовала школа, и по окончании учебного года нам устраивали нечто вроде экзамена. Однажды приехал послушать хор маэстро Марчелло Дель Монако, брат великого тенора, который был тогда инспектором, наблюдающим за преподаванием музыки в школах Тревизо.

Дель Монако поинтересовался, у кого я учился. "Ни у кого", – ответил я. Он посмотрел на меня с недоверием и задал ещё несколько вопросов.

Когда же убедился, что я говорю правду и действительно никогда не посещал никаких консерваторий, не учился ни у одного учителя, то сказал: "Звучание голоса, его окраска, непринуждённость дыхания, фразировка – всё это поразительно и так необыкновенно, что даже самый лучший из педагогов не смог бы научить всему этому настолько хорошо. Вы не должны пренебрегать своими способностями. Вам надо учиться, и вы могли бы стать великим оперным певцом".

Я засмеялся и ответил: "Маэстро, я уже стар, обременён семьёй. У меня немудрёная профессия, я рабочий и получаю сто десять тысяч лир в месяц, которых мне едва хватает на жизнь. Как же я могу оставить всё и приняться за учёбу?" "Можете приходить на занятия со мной, – ответил маэстро, – И не беспокойтесь о деньгах. Я не буду брать плату за уроки".

Я вернулся домой растерянный, но и весьма польщённый таким предложением. Поговорил с женой, и она тоже не сразу пришла в себя. Однако, раз уж настолько знаменитый маэстро проявил беспримерное благородство, я решил попробовать. И вернулся к нему, чтобы начать занятия.

Первый же урок с маэстро Дель Монако оказался коротким и, по правде сказать, почти катастрофическим. Моё музыкальное невежество было абсолютным, и я чувствовал себя как рыба, выброшенная на берег, почти ничего не понимая, что он говорил. Смущение и испуг совершенно сковали меня, я был ни жив, ни мёртв, даже петь не мог так же естественно, как обычно, ни звука не удавалось выдавить из себя. Я решил всё бросить и больше не приходить к маэстро.

Однако в душе моей всё же теплилась надежда. Словно загорелась крохотная лампочка. И я вернулся к нему. Маэстро Дель Монако говорил об оперном театре, я слушал на его занятиях других певцов, которые готовили под его руководством знаменитые оперные арии. В результате я тоже заинтересовался оперной музыкой. Слушая радио, с необыкновенной лёгкостью запоминал арии. Я пел их так, как мне представлялось, и вот так с пользой для себя упражнялся.

Наконец, я решил попробовать свои силы в конкурсе оперных вокалистов, чтобы понять, каковы же на самом деле мои возможности. Тогда такие конкурсы часто проводились на телевидении. В 1971 году на первом конкурсе победила Катя Риччарелли и сразу же фантастически прославилась. Очень многие молодые певцы мечтали, победив на подобных конкурсах, повторить грандиозный успех Риччарелли.

Я тоже решил попробовать и записался участвовать в конкурсе 1974 года, который назывался "Оперные голоса мира". Я смог пройти всего лишь первый тур, а далее из участников меня исключили.

В следующем году конкурс назывался "Рождённые для оперы", и я снова записался. Всё шло очень хорошо. Я оказался единственным тенором, вышедшим в финал, и успех на телевидении был, можно сказать, совсем рядом. Но по каким-то неизвестным причинам финал этот не состоялся, и я так и не попал на телевизионный экран. А появиться там очень хотелось, и не столько ради достижения успеха, какой я мог бы приобрести, сколько для того, чтобы меня увидели собственные дочки.

Одновременно с телевизионными конкурсами я принимал участие в некоторых вокальных соревнованиях в Тревизо. Они не пользовались широкой известностью, но зато были весьма полезны для молодых певцов. На конкурс выставлялась какая-то одна опера, и победители получали право исполнить в театре ту или иную партию.

В 1974 году я участвовал в конкурсе на исполнение «Богемы», но был отвергнут. Мой голос понравился, однако я не умел петь в ансамбле с другими исполнителями, а обучать меня этому было бы слишком хлопотливо и сложно. На следующий год предметом спора стал «Трубадур» Верди. Я опять пошёл на соревнование и на этот раз победил.

22 ноября 1975 года я дебютировал в Тревизо, в партии Манрико, главного героя оперы «Трубадур», с огромным успехом. Месяц спустя, меня пригласили петь «Манрико» в театр "Массимо" в Палермо и сразу же в Германию.

История эта с Германией похожа на подлинную авантюру и о ней стоит рассказать. Я как обычно работал на фабрике, как вдруг меня позвали к телефону. Я услышал, что должен немедленно отправиться в Лондон, ибо маэстро, который будет дирижировать «Трубадуром» в Гамбурге, находится сейчас там и хочет послушать мой голос. "А как же ехать-то в этот Лондон?" – спросил я, недоумевая. "Садитесь в самолёт в Венеции, – сказали мне, – и выходите в Лондоне". "Но я даже не знаю, где он находится", – ответил я и повесил трубку. Минут через десять опять звонок. Теперь меня стали упрашивать, чтобы я сейчас же полетел в Лондон.

Для меня сесть в самолёт тогда было равносильно полёту на Луну. В поезде я впервые оказался, когда меня везли на военную службу, а уж за границей я никогда не был.

Не сумев возразить людям, которые звонили из Лондона, к тому же поездка и проживание оплачивались ими, я всё же решил отважиться на подобную авантюру. "Может быть, мне никогда в жизни больше не выпадет случая сесть в самолёт и побывать за границей", – подумал я, снял рабочую спецодежду и отправился домой предупредить жену и детей.

В Лондоне меня встретили в аэропорту и привезли в какой-то невероятно роскошный офис. Маэстро попросил спеть несколько арий из «Трубадура». "Всё отлично", – сказал он и отправил меня в Германию. Я приехал в Гамбург, с успехом выступил и вернулся домой.

Короче говоря, «Трубадур», настоящий кошмар для всех теноров, для меня, напротив, оказался счастливым талисманом. Я дебютировал в этой опере и потом на протяжении всей своей карьеры очень часто пел её в самых престижных театрах мира, в таких как "Метрополитен" в Нью-Йорке, "Арена" в Вероне, "Реджо" в Парме, и ещё в Гамбурге, Мюнхене и других городах. Послушав меня в «Трубадуре», руководители театров обычно предлагали мне петь в других операх. Вот так и началась моя карьера.

– Как вы себя чувствовали, когда первый раз вышли на сцену, оказались перед публикой, в свете прожекторов?

– В общем нормально. Я даже не верил, что всё пройдёт так гладко, потому что накануне у меня поднялась температура от страха.

Надобно вам заметить, что я очень застенчивый человек, ведь вырос я в поле, а потом долго работал на маленькой провинциальной фабрике и никогда не бывал ни в каком обществе, встречался только с жителями родного села.

Когда зашла речь о том, чтобы спеть «Трубадура» в Тревизо, я сказал жене: "Надо хотя бы в театр сходить, посмотреть оперу, чтобы понять, что же это такое".

До того дня я ни разу в жизни не бывал в театре. Мы решили поехать в Верону, на "Арену", где давали «Аиду» Верди.

У меня дрожали колени только потому, что я оказался среди многочисленной публики. Я крепко держал за руку жену, а она дрожала ещё больше, чем я. "Мы не созданы для такой среды, – сказал я жене, – у меня никогда не хватит мужества выйти туда, на сцену, и оказаться перед всеми этими людьми". Не будь мы в театре с друзьями, которые поехали вместе с нами, то сбежали бы оттуда.

Так или иначе, я вернулся домой в ужасе от мысли, что придётся выйти на сцену. И страх этот возник вовсе не из-за того, что придётся петь, а оттого, что надо предстать перед всей этой публикой, что-то изображать, как-то передвигаться на виду у всех. Я был уверен, что у меня ничего не получится.

Но когда этот момент настал, и я вышел на сцену, всё оказалось до удивления просто. В гримуборной я посмотрел на себя в зеркало – уже в костюме Манрико – и вдруг почувствовал огромное облегчение. "Да это же не я, – сказал я себе. – Это Манрико. Кто меня узнает в таком облачении? Это же он ходит, жестикулирует, это он паясничает перед людьми, а при чём тут я?".

Я пел, играл и делал всё, чему научил меня режиссёр, с предельным спокойствием, убеждённый, что публика не опознает меня в таком гриме и костюме, и всё прошло замечательно.

– Сколько опер вы уже спели?

– Наверное, около тридцати. Как я уже сказал, моя карьера началась только в 1975 году. Просто не было времени разучить больше партий. «Трубадур» я спел уже более 150 раз, а есть тенора, которые в этой опере не выступили столько и за двадцатилетнюю карьеру. Потом, обнаружив, что всё складывается хорошо, мне пришлось пройти и школьные программы.

Первые две оперы в своей карьере «Трубадур» и «Бал-маскарад» я пел, пребывая в абсолютном музыкальном невежестве, не зная даже, что такое мажор, минор, верхнее до и тому подобные премудрости. И сказал самому себе: "Если хочешь петь, надо заниматься". И начал ходить в школу.

Мне попалась замечательная наставница, профессор Энца Феррари, которая преподаёт в консерватории имени Бенедетто Марчелло в Венеции и в консерватории Тревизо. Она работала также и в школе театра "Ла Скала", у неё был огромный опыт и необыкновенные умение передавать свои знания. Она открыла мне глаза на оперу и музыку. Я занимался днями и ночами, стремясь наверстать упущенное время. Я читал книги, чтобы узнать кое-что из истории музыки, о жизни авторов опер, о певцах прошлого. Слушал пластинки. Короче говоря, прошёл ускоренный курс истории музыки.

– А работа на фабрике?

– После дебюта в Тревизо я продолжал, как обычно, трудиться на фабрике ещё год. Когда меня приглашали куда-нибудь петь, я отпрашивался, а потом возвращался на работу. Не хотел терять место. Только в конце 1976 года, когда у меня появилось много контрактов, позволявших обеспечить жизнь семьи хотя бы на ближайшее время, решил расстаться с фабрикой окончательно. Не будь у меня семьи, я отважился бы на такую авантюру с меньшими предосторожностями. Но, когда есть жена и дети, это уже риск. Нужно думать о разных взносах, болезнях, о непредвиденных обстоятельствах.

– Вы уже пели в "Метрополитен". Подняться до такого престижного театра очень трудно. Как вам удалось это?

– Благодаря «Трубадуру» Верди. В Мюнхене я пел в этой опере вместе с Катей Риччарелли. Мне позвонили из Нью-Йорка и попросили немедленно вылететь, так как им срочно понадобился тенор на роль Манрико. "Я не привык отправляться в дорогу так скоропалительно, – ответил я, – мне это неудобно". В тот же вечер я рассказал о таком приглашении Кате Риччарелли. "Да ты с ума сошёл! – воскликнула она. – Как же можно упустить такой случай? Знаешь, ведь некоторые певцы готовы сами заплатить, лишь бы выступить в "Метрополитен".

Когда я вернулся в гостиницу, мне снова позвонили из Нью-Йорка – говорил какой-то очень известный импресарио, не помню его имени. Он тоже настаивал, требуя немедленно выехать в "Метрополитен" и никак не мог понять, почему я отказываюсь. "Извините, – спросил он наконец, – но что вы за человек?" Я объяснил, что пою на сцене совсем недавно, не привык к путешествиям и очень расстроен. Но он всё же сумел убедить меня, и я отправился в "Метрополитен".

– Вы всегда улыбаетесь, постоянно спокойны и доброжелательны. Неужели вам никогда не доводилось выходить из себя?

– За свою жизнь я вынес немало вынести трудностей и страданий, и научился всё воспринимать спокойно. Если дела идут плохо, я надеюсь и уповаю на то, что дальше они пойдут лучше. Было в моей жизни одно событие, которое привело меня к подобной философии. Это никак не связано с музыкой, но оно сформировало мой духовный мир.

Через три дня после рождения Сильвии, моей первой дочери, её ногу сразил паралич. Можете себе представить наше с женой горе и отчаяние. Мы начали консультироваться со многими врачами и специалистами. Казалось, ничего сделать невозможно. Но я не сдавался.

Я повёз Сильвию к одному знаменитому профессору в Болонью, который обнадежил меня, но добавил, что потребуется немало времени и несколько хирургических операций. "Я сделаю всё необходимое, лишь бы моя девочка смогла нормально ходить", – уверил я.

В течение семи лет мы только и делали, что ездили в Болонью и обратно. Девочка перенесла пять операций на ноге. На это время её помещали в клинику, и моя жена находилась вместе с нею. Можете себе представить, сколько денег ушло на её лечение. Мне платили на фабрике сто десять тысяч лир в месяц, а каждый визит к этому профессору стоил сто пятьдесят тысяч. Чтобы как-то выходить из положения, я работал день и ночь.

Не знаю уж, сколько сверхурочных часов отработал, и не ведаю, как мне удалось выдержать всё это. Нередко у нас не было денег даже на еду. Я шёл к монахиням, к кому-нибудь из друзей и одалживал десять тысяч лир. В то время я обнаружил, что на свете очень много добрых людей. Все они помогали мне. Моя дочь полностью выздоровела, но я провёл семь ужасных лет. Когда встречаются сейчас какие-нибудь трудности, вспоминаю то время, и тогда мне всё кажется простым и лёгким.

Я пою, потому что у меня красивый голос, а это дар Божий, – заключает Винченцо Белло, – успехи, триумфы радуют меня. Но ничто на свете не может сравниться с радостью, какую испытываю, когда вижу, как свободно ходит моя дочь, как быстро бегает.

Перевод с итальянского Ирины Константиновой

Отрывок из книги Ренцо Аллегри «Звезды мировой оперной сцены рассказывают» любезно предоставлен нам её переводчицей

реклама

рекомендуем

Театральное бюро путешествий «Бинокль»

смотрите также

Реклама

Тип

интервью

Раздел

опера

Театры и фестивали

Метрополитен-опера

Персоналии

Катя Риччарелли

просмотры: 3686