Головинский занавес ни при чем...

«Паяцы» в Мариинке

Спектакль «Паяцы» — последняя премьера Мариинского театра — начинается весьма заманчиво. На музыку Пролога в зале появляется Тонио в голубом с золотом балахоне и в красных перчатках, проходит на мостик, перекинутый над оркестровой ямой справа, и произносит свой монолог об актерах, которые есть люди из плоти и крови. Завершается монолог уже на авансцене: Тонио эффектно разводит в стороны руки, и становится ясно, что его костюм — точная копия головинского занавеса, который в этот момент служит фоном.

Вроде бы многозначительная заявка. Дальше ждешь ее развития, но, увы, Тонио снимает свой наряд, затем эту груду ткани рабочие сцены как бы невзначай запихивают в сундук и уносят. Похоже, режиссер спектакля Изабель Парсьо-Пьери просто решила напомнить — дело происходит не где-нибудь, а в Мариинском театре, чтоб зритель знал, куда попал.

Напомнить стоило. Понять, что это Мариинка, можно было только по слуху — хорошо звучал оркестр Тугана Сохиева (сбалансированно, внятно, осмысленно, с подробно выигранной фактурой), на высоте с вокальной точки зрения были солисты. А вот при взгляде на подмостки возникало ощущение глубокой провинции тридцатилетней давности. Почти пустое пространство, справа вагончик, преображающийся в сцену, на заднике — жалюзи, с поднятием которых открывается белая стена дома и освобождается проход для непрерывно веселящейся массовки с воздушными шариками.

Мизансцены оставляли впечатление натужного оживляжа, а не смысла. Герои не казались современными, несмотря на джинсовые одежды. С таким же успехом их можно было нарядить в любые другие костюмы и отправить в любое другое время. Действие строго иллюстрировало сюжет без намека на подтекст или какую-либо образность. Все плоско, прямолинейно, с лобовыми мотивировками, а иногда и без оных. Спектакль лишен воздуха, художественного объема.

Кто кого и за что любит или ненавидит, следовало узнавать либо из текста, либо из поведения, построенного на штампах. Уж если Тонио злодей, то выглядел у Валерия Алексеева как Квазимодо: и прихваты у него зловещие, и половину спектакля ходил в красных перчатках — руки у него, мол, окровавлены. Уж если Канио Владимира Галузина страдал, то на всю мелодраматическую катушку — драки и всхлипы, затрещины и крики. Хотя любимец публики Галузин в хорошей вокальной форме, а после знаменитой арии «Смейся, паяц» зал долго не мог успокоиться, партию он провел довольно монотонно почти все время на два форте.

Недда у Татьяны Бородиной предстала нерешительной, вялой, лишенной игривости, а во второй части еще и плохой актрисой — она в качестве Коломбины просто топталась на маленькой сцене вагончика и таращила глаза. Никаких приспособлений, кроме надевания белых чулок с красными подвязками, режиссер для этой героини не придумала — вот она и топталась. Сильвио у Владимира Мороза оказался фигурой ничем не примечательной — сначала мимоходом попытался взять возлюбленную Недду прямо у стены вагончика, а потом быстро подрался и сбежал. Про такого и не подумаешь, что бросится защищать — он и бросился вполне нелепо, откуда-то сбоку. Канио его тут же пришил осколком бутылки, равно как до этого Недду.

Ответ на неизбежный в этом случае вопрос: можно ли таким осколком насмерть двоих порешить, остался на совести постановщиков. Видимо, они вдруг вспомнили о театральной условности... Все было настолько неловко, если не сказать глупо, что тут уж не до сочувствия героям, не до эмоций.

Елена Третьякова

реклама

вам может быть интересно

Испытание Берлиозом Классическая музыка