В понедельник в Зале имени Чайковского под управлением Владимира Федосеева пройдет опера Римского-Корсакова «Царская невеста» в сценической версии Ивана Поповски. Главная гордость проекта — меццо-сопрано Ольга Бородина в партии Любаши. Со знаменитой певицей поговорила обозреватель «Известий» Екатерина Бирюкова.
— Вы одна из немногих певиц такого ранга, которые умудряются сочетать карьеру с насыщенной семейной жизнью. Как вам это удается?
— Понимаете, до того момента, когда у меня появилось такое количество детей — их сейчас трое, — конечно, все было подчинено работе. И я всегда говорила, что для меня работа — главное. Нужно было утвердиться, встать на ноги. Потом все поменялось — главными стали семья и дети, их воспитание. А все остальное ушло уже на второй план. Видимо, за 20 лет работы накопилась какая-то усталость. К тому же интерес угас — в связи со многими обстоятельствами. Вы понимаете, о чем я говорю…
— Не очень, если честно…
— Ну, уровень сейчас очень упал. Не только Мариинского театра, но и вообще везде. То, на чем мы были воспитаны, ушло в небытие. Все стало более современно. Я не говорю — плохо. Но как-то более бездушно.
— Вы имеете в виду современную оперную режиссуру?
— Современную режиссуру, современное отношение молодежи к работе. Я помню, как мы готовились, как тряслись перед каждой репетицией. А сейчас люди выходят с невыученной партией и совершенно спокойно при этом себя чувствуют.
— Вы считаете, это проблема нового поколения?
— Думаю, да. Это же не единичные случаи, и не только здесь.
— В Метрополитен-опере вы тоже это замечали?
— Ну, может быть, слегка. Этот упадок происходит еще и из-за финансовых проблем. Если в спектакле уже есть одна-две звезды, на другие партии театры вынуждены приглашать певцов подешевле, пониже уровнем. Раньше этого не было. Но в последнее время, с падением курса доллара и после 11 сентября, очень снизились бюджеты.
— Своим главным оперным домом вы сейчас считаете Метрополитен?
— Так получается, что там я востребована в последнее время намного больше, чем, скажем, у себя на родине. Хотя бы из-за того, что здесь мой репертуар не идет. Несколько лет назад я попросила Валерия Абисаловича Гергиева сделать «Царскую невесту» — это первый спектакль за 20 лет работы в Мариинском театре, который как бы был поставлен «на меня». Для меня это было очень важно. Но… все вышло как-то тяп-ляп, быстрей-быстрей. Не могу сказать, что Юрий Александров, который его поставил, плохой режиссер. Но, увы, не получилось того праздника, который я хотела сделать. Мне было очень обидно, и я решила не участвовать в этом спектакле. Хотя я очень люблю «Царскую невесту», и хорошо, что сейчас в Москве это все-таки произойдет…
— Как же ваша россиниевская Золушка сочетается с Любашей из «Царской невесты»? Все-таки эти партии для совершенно разных голосов…
— Ну, это еще не такой контраст, как Золушка и Амнерис! Наверное, я была одна такая, кто, имея немаленький голос, мог совмещать драматический репертуар и лирико-колоратурный. Конечно, это очень тяжело. Недавно я провела такой эксперимент — решила опять спеть Россини после десятилетнего перерыва. Хотя с годами голос стал и ниже, и тяжелее, и колоратуры петь уже не так легко. Но мне нужно было в первую очередь себе доказать, что я еще могу.
— А, наоборот, в сторону большего «утяжеления» голоса, в сторону Вагнера, скажем, вас не тянуло?
— Никогда. Не могу сказать, что Вагнера я не люблю. Но, поскольку голос у меня всегда был лирический, я понимала: для того чтобы подольше его сохранить, мне не нужно петь Вагнера.
— Но Гергиев наверняка пытался соблазнить, все-таки Вагнер — его конек…
— Пытался, пытался. Вот очень многие любят говорить, что у Бородиной плохой характер. Что она если чего не хочет, то и не делает… Я только не могу понять: при чем тут характер? Каждый человек не должен делать то, в чем он не уверен! Я выхожу на сцену, я должна отвечать за то, что делаю, должна быть на 100 процентов уверена, что могу сделать это хорошо. А если чувствую, что не могу, — не делаю.
— Вам часто приходится быть резкой с коллегами?
— Ну, может, за 20 лет — три раза.
— Недавний случай в Венской опере сюда попадает?
— То, что написали и наговорили по телевидению, просто смешно. Абсолютная неправда. Конечно, скандал был, но совершенно на другой почве. Это должна была быть последняя в моей жизни — так я решила для себя — «Итальянка в Алжире» Россини. Я приехала из Вашингтона, где пела, как меня уверяли, в той же самой постановке. В Вене было всего три дня репетиций, причем почти никто из солистов не знал ту постановку, что известна мне. Эта же, как я увидела, ничего общего с ней не имеет. Все переделано, причем совершенно необоснованно. Партнеры на сцене не знают, что им делать! Колоратуры колоратурами, но это комическая опера! Там все построено не только на пении, но и на игре. Я страшно расстроилась, потому что все оказалось не то что непрофессионально, а просто уголовно. Помощник режиссера — совсем еще девочка — толком ничего не могла объяснить. Побежала к директору, сказала, что Бородина капризничает. Тот — человек непростой, у него со многими известными вокалистами сложные отношения. Рене Флеминг мне рассказывала — с ней там тоже был большой скандал. Там в театре — как в гестапо: все друг на друга наговаривают, страшно боятся потерять работу… В общем, директор пришел и накричал на меня во время оркестровой репетиции: «Если ты хочешь делать свою карьеру в Америке, то там и пой!». Я ответила: «Хорошо». Потом позвонила своему агенту и сказала, что после такого хамства со стороны дирекции не хочу участвовать не только в этом спектакле, но и ни в одном другом. Было написано официальное письмо, где я отказалась от всех дальнейших проектов — там, по-моему, новые постановки «Аиды», «Бориса Годунова». Директор потом прислал факс, мол, это недоразумение и все такое. Но обратный шаг я делать не хочу.
— Но какие-нибудь другие европейские театры для вас все же важны? Или, действительно, только Америка?
— Конечно, важны. Хотя… с «Ковент-Гарденом» тоже была история, связанная с «Аидой» в постановке Роберта Уилсона, с которым моя сущность не сочеталась. Не было никакого скандала, но когда я пришла на репетицию и это все увидела, то сказала: извините, пожалуйста, но я не могу в этом участвовать. Потому что я не марионетка, не робот и к тому же слишком люблю эту оперу.
— А как же парижская «Бастилия»?
— В Парижской опере мне предлагали сейчас новую постановку «Аиды», но она попадала на летний период, и я отказалась, потому что летнее время я должна быть с детьми. Им нужно солнце, море…
— Так вы детей возите с собой по всему миру?
— Маленького, которому четыре годика, — да. Но старшему уже скоро 21, среднему — 9. Они учатся. Один — в консерватории, другой — в хоровом училище при Капелле.
