Жерар Депардье: «С французским мне помог алжирец»

Жерар Депардье

Знаменитый французский актер 58-летний Жерар Депардье, снявшийся в более чем 150 фильмах, дебютировал в кино в 1965 году. В беседе с немецкими журналистами он рассказывает о состоянии европейского кино, о своем трудном детстве, об отношении к политике и общественным проблемам и, конечно, о своем новом фильме «Когда я был певцом», восхитившем публику на последнем фестивале в Канне и недавно вышедшем на экраны.

— Вы охотно поете, месье Депардье?

— Я всегда делал это охотно и в частной жизни, и в профессиональной. Например, с Сержем Гэнсбуром или с незабываемой певицей Барбарой, с которой я выступал на сцене. Во время съемок фильма «Соседка» я познакомился с народными праздниками, с балами и танцевальными вечерами, а также со средой музыкантов и певцов.

— И вот теперь это снова стало темой вашего нового фильма «Когда я был певцом», где вы играете стареющего певца, вынужденного выступать в провинции. Эта роль неожиданна для вас?

— Эти семейные мероприятия в маленьких танцевальных кафе подчас увлекательнее, чем массовые спектакли поп-групп, которые больше напоминают религиозные ритуалы. Я лично больше люблю народный шансон. Вспомним фильм «Последнее метро» Франсуа Трюффо, в котором задают тон прекрасные мелодии Эдит Пиаф. В нашем фильме речь идет именно не о звезде, а о человеке, профессией которого является песенное оформление танцевальных вечеров.

— В фильме ваш герой говорит: «Я предпочитаю склонность к восхищению». Это и ваш девиз?

— Это цитата из Франсуа Вейерганса, получившего в 2005-м литературную Гонкуровскую премию. Это ключ к личности певца и, наверное, ко мне тоже.

— Вы впервые стояли перед камерой с Сесиль де Франс. Были ли вы поражены этой звездой подрастающего поколения?

— Она принадлежит к новому поколению молодых женщин, как и моя дочь Жюли. Сесиль — это другая эпоха. В 30 лет очень непросто обнажаться — я говорю не о теле, а о душе. Для этого нужно мужество.

— Вопреки вашему устоявшемуся имиджу этакого мощного «мачо» вы явились в этом фильме крайне нежным и чувствительным. Тяжело ли вам это далось?

— Наоборот, очень легко. В действительности я человек тоже скорее чувствительный.

— В чем вы видите различие между американским и французским кино?

— Это различие — между фильмом и киноиндустрией. Оно определяется крупными инвесторами, которые ведут себя так, будто они сами являются творцами искусства. Они ориентируются — как и в случае с телевидением — только на рейтинги, и как только посещаемость кинотеатров на фильм снижается, демонстрация его прекращается или, в лучшем случае, он показывается лишь на культурном канале.

— С другой стороны, имеются европейские авторские фильмы, которые могли бы иметь успех, например, во Франции или Германии.

— Это кино наших корней: независимо от того, на итальянском оно языке, на немецком, английском или французском. Сегодня уже требуется определенное мужество, чтобы с экрана или со сцены говорить о чувствах. Вместо этого в Европе широко распространен идиотизм, замешенный на пошлости и услужливости. Но, слава богу, во Франции живы еще литературная традиция и театральная классика, которые говорят о чувствах без всей этой безвкусицы.

— Известно, что вы — «дитя предместья», росли в семье с шестью детьми, слыли в детстве драчуном.

— Но я рос в провинции, а не в пригородах Парижа. У нас тогда насилие было намного круче. В высотных кварталах вблизи столицы сегодня банды хорошо организованы: здесь правят местные, там чернокожие, там азиаты. Это все-таки определенный порядок. Я же пришел из среды, где не говорили друг с другом. Мой отец не мог ни читать, ни писать.

— Вы не опасаетесь, что общественная пропасть между городом и провинцией может привести к социальному взрыву?

— Нет. Я гораздо больше боюсь наплыва бедных из Африки, что я наблюдал во время съемок в Аликанте. Я видел, как бедных привозят нелегально: это современное рабство. Оно гораздо опаснее, чем проблемы с пригородами, где молодые люди говорят: позвольте нам сжечь 2 автомобиля только потому, что поблизости стоит телекамера. Итак, если 10 идиотов из пригородов стоят перед 10 идиотами в полицейской форме, которые получили ошибочные указания чокнутых политиков, это Францию не дестабилизирует.

— Но, во всяком случае, восстания осенью 2005-го порядком напугали французов.

— Это проблема, которая существует больше в нашем восприятии, чем в действительности. Но она политизировалась, и теперь каждый стремится извлечь из этого политический капитал.

— И это говорит бросивший школу Депардье...

— Да, я покинул школу в 13 лет и научился уже гораздо позже тому, что такое стихотворный размер... и прочее, и затем только лишь во время получения моего актерского образования преодолел свои языковые ошибки. Мой учитель французского в Париже был, кстати, алжирцем: месье Соуами, парализованный, из семьи специалиста по арабской литературе. Он был тем, кто исправил мне язык классическими пьесами Пьера Корнеля.

По материалам журнала «Шпигель» подготовил Григорий Крошин

Тип
Раздел

реклама

рекомендуем

Театральное бюро путешествий «Бинокль»

смотрите также

Реклама