Бруно Вальтер: скромный апостол Музыки

Екатерина Шелухина, 19.02.2019 в 14:31

«Переполненный зал гудел, возбужденный предощущением встречи. И вот слева, из–за красного занавеса, со скромным достоинством вышел даже с виду очень талантливый европеец с седеющей головой, очень умным, чуть удлиненным, смуглым, каким-то, я бы сказал, знойным лицом — темпераментный вырез ноздрей, очень высокий лоб, огненный взгляд — одновременно мягкий и непреклонный. Раскланялся приветливо, обратился к оркестру, обвел музыкантов взглядом ласково, поощрительно и взволнованно. Настала тишина, такая бывает, если ждут откровения…»

Всё это памятью сердца, необыкновенно чуткого к музыке, сохранил восемнадцатилетний студент Ленинградского университета, в будущем знаменитый писатель и рассказчик Ираклий Андроников. Его воспоминания о Бруно Вальтере можно рассматривать как самостоятельное явление культуры, не только благодаря повествовательному таланту автора, но и в силу значительности события, о котором идет речь. Выступления Вальтера в Ленинграде в 1927 году (а до этого в 1913/14 и 1923 годах в Москве) обогатили русское исполнительское искусство, вызвали симпатии и любовь слушателей, не померкшие с течением лет.

Вальтер писал: «Оркестр Ленинградской филармонии, труппа оперного театра и публика радовали меня энтузиазмом, придававшим музыкальной жизни России особенную эмоциональную силу». Он воодушевленно исполнял музыку — от Глинки до Шостаковича, осуществив европейскую премьеру Первой симфонии Дмитрия Дмитриевича. Любил мечтательную прелесть Петербурга, что предстает в произведениях «несравненной русской литературы». Перечитывал книги Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Достоевского. Да что там! Не мог позабыть дореволюционного кутежа по-русски, широкого и кипучего застолья, увенчанного катанием на тройках и цыганскими песнями.

О привязанности к русской культуре дирижер рассказывает в мемуарах «Тема с вариациями». Достаточно перелистать эту превосходную книгу, свидетельствующую о литературном даровании автора, чтобы убедиться: написал ее музыкант. Изображает ли он берлинские улочки своего детства, чья разноголосица складывается в «лейтмотив немелодичной симфонии», делится ли «звучащими» воспоминаниями о Вене или радостью, какую испытал, впервые слушая соловья, говорит ли с любовью и теплотой о родителях, образ которых неотделим от домашнего музицирования, — во всем открывается человек, невольно обращающий события и впечатления жизни в звуки. Даже катастрофы двух мировых войн отзовутся в его сознании то «дробью походного марша» 1914 года; то «безумной мешаниной предсмертных вздохов и танцевальной музыки» (такими он запомнит сообщения об аншлюсе Австрии, переданные по радио вперемежку с вальсами и маршами); или, наконец, самым страшным из диссонансов — «истерическим визгом», одержимого ненавистью фюрера.

Пережив многие испытания, Вальтер спрашивал и вместе с тем утверждал: «Разве не должны мы вспомнить о прекрасном, едва лишь уменьшится сила зла?»

Музыка — воплощение прекрасного, «полюс покоя в потоке явлений», константа и главная тема его жизни. От начала, когда еще ребенком он, силами Орфея, «превращался в олицетворение послушания и кротости», и когда держал свой первый экзамен перед капельмейстером Берлинского королевского оперного театра Радеке, до кульминации на вершине мировой славы, отмеченной дружбой с Нобелевским лауреатом Томасом Манном, тема эта оставалась прежней. И старый капельмейстер, и жена его друга Катя Манн скажут о Вальтере практически одними словами — он: «Каждый дюйм в нем — музыка», она: «Музыка родилась вместе с ним». Между этими свидетельствами — целая жизнь, последовательная цепь вариаций.

Учеба в консерватории Штерна принесла Вальтеру, одаренному пианисту, первые исполнительские успехи, а знакомство с неординарной личностью Ганса фон Бюлова определило выбор профессионального пути. Он решает стать дирижером и вскоре дебютирует в Кельне как оперный капельмейстер. Затем отправляется в Гамбург, где судьба уже приготовила ему встречу с гениальным Густавом Малером.

Вспоминая то время, Вальтер совершенно искренне признавал: «Все мое художественное развитие, да и вся моя жизнь оказались под его влиянием». Через пять лет, поступив на службу в Венскую придворную оперу, он становится ближайшим помощником Малера в его дерзновенной реформе оперной сцены. Позднее Вальтер продирижирует премьерами двух сочинений Малера, Девятой симфонии и «Песни о земле», и станет признанным исполнителем его музыки.

Между двумя малеровскими периодами — умножение опыта в Бреславле, Пресбурге и Риге, служба в Берлинской государственной опере на Унтер-ден-Линден. Важнейшие этапы зрелой карьеры — руководство Баварской государственной оперой в Мюнхене, Городской оперой в Берлине, лейпцигским оркестром Гевандхауза; цикл «Бруно-Вальтер-концертов» с Берлинскими филармониками и участие в Зальцбургских фестивалях. В годы эмиграции он плодотворно работал с лучшими американскими симфоническими и оперными коллективами, а после войны его ждали и в освобожденной от нацизма Европе.

Наверное, рядом с Малером, в котором все противостояло извечным врагам искусства — праздности и рутине («Он не знал ни единого банального мгновения, ни одна когда-либо возникшая у него мысль, ни одно когда-либо произнесенное слово не означали предательства по отношению к своей душе»), Вальтер и постиг, как он говорил, «апостольскую сторону» своей сущности. В книге «О музыке и музицировании» он убеждал читателей: «Ценность художественных свершений в любом концерте или оперном спектакле определяется лишь тем, насколько интерпретации раскрыли величие и богатство произведений, значение их творцов. Если дирижер в состоянии выполнить подобную задачу, если он неустанно стремится к этой основной цели музыкального исполнительства, значит он проявляет себя призванным апостолом творческого гения и верным слугой своего искусства».

С пламенностью апостола он обличал крайности — бездумное веселье и холодный интеллектуализм. Его посвященная «музыкальной религии» душа страдала от легковесности развлекательной музыки и ледяной рассудочности атональных и двенадцатитоновых композиций, ибо в них, по Вальтеру, таится угроза естественным законам гармонии.

Следуя принципу, что «все чрезмерное — враг искусства, а часто и признак дилетантизма», он не допускал преувеличений ни в интерпретациях, ни в чисто внешней стороне управления оркестром.

Вот он, запечатленный кинокамерой, стоит на возвышении перед музыкантами — осанистый, свободный, — и сразу вспоминается его любимая формула: «Искусство — это отсутствие напряжения». Глубокие темные глаза, одухотворенное лицо. Жест энергичный, точный, упругий. Левая рука на страже динамики, будто предупреждает: соблюдай меру. Никакой суеты или манерности. Священнодействие у алтаря Музыки.

Мужественное дирижирование Вальтера устремлено к «вечно женственному началу» — мелодии. Сама напевность в его понимании — это лирическая суть, источник ясности и развития музыкального процесса. Может быть, Иегуди Менухин лучше всех распознал и сформулировал исполнительское кредо дирижера: «Бруно Вальтер всегда относился к музыке как к человеческому голосу». И еще: «Он никогда не настаивал на своей позиции категорически, не помыкал ни музыкой, ни музыкантами (хотя не думаю, что он проводил между ними какое-то различие: они были для него живыми, пульсирующими, чувствующими существами, которых не загонишь в жесткие рамки догмы)». Удивительное наблюдение!

Вальтер прожил долгую жизнь в звукозаписи. Его ранние пластинки наделены обаянием прошлого, предстающего под шипение граммофонной иглы. Поздние, сделанные в США, демонстрируют высокие достижения стереофонической техники. Однако европейские записи Вальтера отличаются от американских не только этим. Густое, плотное звукоизвлечение струнной группы, яркая игра духовых (особенно меди) и великолепная стройность ансамбля, которыми так гордятся прославленные американские оркестры, а сам Вальтер назвал бы «виртуозной отвагой», не могли не повлиять на интерпретации дирижера. И хотя они чрезвычайно хороши, думается, воздушность и пластичность звучания европейских коллективов все–таки ближе ему, мастеру светотени.

Стоит вслушаться в записи разных лет, и мы вместе с дирижером пленимся Моцартом, различив «серьезность в его ласковой веселости, величие — в его красоте». В Бетховене нас повлечет за собою единый, словно передающийся по бикфордову шнуру импульс, слитый с восторгом от самой музыки. Смелость трактовок Берлиоза соединится с архитектурной соразмерностью брукнеровских форм; «идея мелодии», воплощенная в интерпретациях Вагнера — с неспешной грацией «парящего трехчетвертного такта» венских вальсов. Нас потрясет человечность симфонических полотен Малера и прощальная благодарность жизни, которой освещена шубертовская «Неоконченная» симфония, исполненная дирижером в Вене за два года до смерти…

Бруно Вальтера нередко называют гуманистом за сочувственное отношение к оркестрантам и партнерам по ансамблю, за его образ просветителя и веру в нравственное «излучение» искусства. Он советовал исполнителям «стремиться к передаче внутреннего чувства, но при всей его напряженности сохранять меру благородства», а ведь «первый признак благородства, — замечал Сомерсет Моэм, — это естественность и простота». Все эти качества были в высокой степени присущи Вальтеру, «скромному апостолу Музыки», пример которого учит находить главное в потоке второстепенного и не кричать там, где о смысле говорят вполголоса.

Екатерина Шелухина

реклама

вам может быть интересно

Под ликом принцессы Грёзы Классическая музыка

рекомендуем

Театральное бюро путешествий «Бинокль»

смотрите также

Реклама

Тип

статьи

Раздел

классическая музыка

Персоналии

Бруно Вальтер, Густав Малер

просмотры: 916