Алексей Айги: «Я люблю немое кино с хорошей музыкой»

14.11.2002 в 00:05

Алексей Айги

Если верить Алексею Айги, все, что происходит в его жизни, происходит само по себе и совершенно случайно. Как-то совершенно случайно, будучи скрипачом, стал композитором. Так же случайно восемь лет назад создал ансамбль «4’33’’», музыку для которого пишут, например, Владимир Мартынов и другие известные композиторы. И опять-таки практически случайно за музыку к фильму Валерия Тодоровского «Страна глухих» получил национальную премию кинокритики и кинопрессы «Золотой Овен». Просто какая-то невыносимо кундеровская «легкость бытия». Одни называют его музыку «попсово-псевдоэлитарной», другие — «осмысленно-понятно-авангардной». Но совершенно бесспорно одно: сегодня Айги и его группа «4’33’’» - притча во языцех столичной интеллектуальной богемы.

— Вы помните вашу первую встречу со скрипкой?

— Очень смутно — мне было тогда лет шесть. Мой старший брат к тому времени уже учился играть на скрипке. А потом родители, вернее, мама, и меня отвела.

— А когда к вам пришло понимание того, что это всерьез и навсегда?

— Это до сих пор не пришло. (Смеется.) В школе, когда был маленьким, ничего особенного из себя не представлял. Но в какой-то момент начал действительно хорошо играть, и меня стали заставлять учить какие-то сложные пьесы и показывать на всяких сборных концертах. Как в зоопарке детишкам всяких разных зверушек. В конце концов мне это жутко надоело. И в двенадцать — тринадцать лет у меня случился кризис — я больше не хотел заниматься музыкой. Но все-таки доучился. А потом я увлекся рок-музыкой. И моя хитрая мама сказала: «Если ты хочешь этим заниматься — поступай в училище, и ты будешь делать это лучше». Я пошел в училище и стал заниматься тем, что мне нравилось, но на профессиональном уровне. Вот такая история.

— А что дальше?

— Да вы знаете, мне как-то все время было непонятно, чем заниматься дальше. В училище, надо сказать, я был среди плохих учеников — тех, которые ничего и никогда не делают.

— Кстати, а сейчас, например, сколько часов вы занимаетесь на скрипке?

— Боюсь, что если я отвечу, то это будет просто непедагогично. Поймите меня правильно, я буквально ничего не делал. Не знаю почему. Меня даже выгоняли из училища, оставляли на второй год... А потом что-то произошло.

— Расскажите о вашей группе.

— Название понятно — это «Четыре минуты тридцать три секунды полного молчания» Джона Кейджа. Причем придумал его не я, а Дмитрий Ухов. По-моему, название удачное. Хотя мы, наоборот, не тихая группа, а очень громкая.

Сергей Никольский — бас, Николай Льговский — ударные и перкуссия, Эркин Юсупов — тромбон, Андрей Гончаров — труба, Денис Калинский — виолончель. Есть еще пианист, который играет не постоянно, и люди, принимающие участие в наших концертах во всяких смежных проектах.

— Как Назар Кожухарь, например? А вы действительно посвятили ему «Свинью-копилку», как вы сказали на одном из ваших концертов, или это шутка?

— Мы достаточно часто играем вместе и даже записали компакт-диск. Назар — человек с очень интересными «маргинальными» идеями. Вот он с нами и спелся. А «Свинья» действительно была посвящена ему.

— Почему в названиях ваших произведений «свинья» фигурирует так часто?

— У меня вообще плохо с названиями. Я не умею их «сочинять». На самом деле половина музыки, которую я написал, живет без имени. Я просто говорю: «Ну играем вот эту, которая начинается с ми». А тема свиньи пошла от фильма Валерия Тодоровского. Там это прозвище очень подходило к главному герою. А потом уже начались вариации: «свинья-копилка» и т. д., и т.п.

— Вас одно время очень часто упрекали в прессе в чрезмерном увлечении громкостью и попсовым роком, что вы думаете по этому поводу?

— Было такое — год мы играли очень громкую музыку с барабанами и звучали практически как рок-группа. На самом деле это очень опасная тенденция. Потому что публика привыкает и уже не дает тебе делать ничего другого. Вот «давай Вовочку!» — и все тут. С одной стороны, приятно, конечно, но с другой — ты же можешь играть и что-то иное, а публика уже не дает. Сейчас мы начали свою публику обратно «перевоспитывать», пытаемся заставить принять ее наши правила.

— Как-то в одном из интервью вы сказали, что не очень серьезно относитесь к киномузыке. Это правда?

— Нельзя сказать, что дома я сижу и пишу симфонии, а вот музыка для кино — это несерьезно, этим я деньги зарабатываю. Я вообще в основном музыку пишу по заказу. И ничего особенно для кино не меняю. Немножко, может быть, проще форма, потому что кинофрагменты более короткие. Допустим, для какого-то фрагмента нужно 30 секунд музыки — особо тему за такое время не разовьешь. Поэтому музыка для кино — та же самая музыка, но немножко укороченная. Иногда чуть-чуть более простая. Иногда, наоборот, более сложная.

Я привык сначала смотреть материал. А лучше всего при этом еще и наигрывать на фортепиано. Но в последнее время случилось так, что у меня нет никакого инструмента. Один рояль стоит на квартире, в которой я больше не живу. Его нельзя вывезти — он большой, старинный «Блютнер». Хороший рояль, но совсем разбитый, его уронили во время войны. Другой инструмент еще где-то стоит, потому что я его отдал, когда уезжал из Москвы. А в Париже, где я сейчас живу, у меня инструмента нет. Работать стало тяжелее. Пишу сразу — либо на компьютере, либо на бумаге.

— А сколько времени у вас уходит на написание музыки?

— В принципе по-разному. К художественному фильму, где музыка не очень связана с монтажом, как что-то сопровождающее, можно написать за пять — десять минут, к сериалу, например, какому-нибудь. А вот к немому кино — очень сложно, потому что это, например, час музыки (как в «Метрополисе»), которая идет без остановки, практически без пауз. И она вся идет под монтаж. То есть надо писать так, чтобы это все попало под монтажные склейки. Такая музыка может писаться месяц или два.

— Знаю, что вопрос надоевший, но все-таки: как вы относитесь к Майклу Найману, с которым вас беспрестанно сравнивают?

— Плохо. Во-первых, меня действительно замучили этим вопросом. Все говорят, что я на него похож, а это неправда! Я гораздо больше похож на других композиторов! Но у нас из-за того, что остальные мало известны широкой общественности, меня сравнивают с Найманом. Так же, как на него, я могу быть похожим на Филипа Гласса, Стива Райха, Терри Райли, Гэвина Брайерса или на Ла Монте Янга. Это все просто один стиль. С тем же успехом можно сказать, что Моцарт похож на Бетховена. Это же классика. В такой музыке просто действуют какие-то формальные общие признаки, и они есть у многих. Поэтому упрекать, что кто-то на кого-то похож, — бессмысленно.

— Это, наверное, все-таки идет от того, что ваша музыка очень кинематографична?

— Потому что пустоватая, да? (Смеется.) Она действительно хорошо подходит к кино, и я не знаю почему. Бывает такая киномузыка — у Нино Роты, например: ясный такой кинематографический язык. У меня это не так, конечно, но в принципе моя музыка почему-то ложится на кино.

— А какое кино вы вообще любите?

— Я люблю немое кино, но с хорошей музыкой. А смотреть его без музыки я не могу.

— Поэтому и стали писать к нему музыку?

— Да. Хотя я не киноман и не специалист в кино. Я смотрю, что попадается под руку. Вот, например, в Париже я недавно смотрел ретроспективу Трюффо. Совершенно замечательный режиссер.

— Ваши проекты «Немое кино — говорящая музыка» получили большой резонанс. Живое исполнение во время демонстрации фильма — это действительно возродило к жизни целый пласт кинокультуры. А как все начиналось?

— Это был фестиваль «Берлин — Москва», он шел в 95 — 96-м годах. Немецкий Институт им.Гете в Москве решил сделать собственный проект с немым кино. И мне дали озвучивать фильм «Метрополис», чему я очень рад, потому что действительно очень хороший фильм. Вообще до того момента я, наверное, в жизни столько музыки не написал, сколько написал для этого фильма. Он длится сто четыре минуты. Все очень удачно получилось, и после этого уже ОРТ решило сделать такой проект вместе с Госфильмофондом.

— Вы сами можете определить стиль вашей музыки?

— Нет, не могу — потому что его нет. На самом деле сейчас, в XXI веке, музыку сочинять в одном стиле практически невозможно и, наверное, не нужно. В XVIII — XIX веках музыка писалась и развивалась по очень строгим канонам. А с начала XX музыкальные направления начали разделяться, и одни композиторы пошли в сторону авангарда, как Шенберг, например, а другие остались у классических истоков. Потом, в 50-е годы, произошло еще более кардинальное расслоение стилей и направлений в музыке, и появился минимализм, который разрушил все системы, существовавшие до этого. И после можно было писать в каком угодно стиле. Сейчас уже не существует схем, придерживающихся какой-то строгой, генеральной линии. И то, что делаю я, — это синтез всяких влияний, своего рода эклектичная музыка. Стиль, в котором есть понемногу от всего. Просто я уже родился в такое время, в эпоху постмодернизма, когда говорить о каких-то классических схемах было бы глупо. И для меня языки рок-музыки, музыки техно, минимализма, а также разных других систем совершенно равнозначны. Мне, в общем, все равно, что использовать. У меня в голове все музыки перемешаны еще с детства, и вот теперь это постепенно выплескивается в мою собственную музыку.

— Ваше творческое кредо?

— Так я вам и рассказал про самое важное. (Смеется.) На самом деле это сложно сформулировать.

— А если попытаться?

— Вообще на самом деле музыкой я занимаюсь для собственного удовольствия. Это самый главный принцип. А еще для меня важна свобода. Я никогда не состоял ни в каких союзах, организациях и художественных братствах. Не состоял — и не буду!

— Помимо музыки, какие у вас еще бывают увлечения?

— (Пауза.) Вино и женщины.

— Вы читаете?

— Я читал очень много в подростковом возрасте. Потом, когда я стал заниматься музыкой очень много и активно, читать практически перестал. У меня не было времени. А вот сейчас я стал постарше и стал снова читать. Ну не то чтобы много, но достаточно. Может быть, из-за того, что находишься в чужой языковой среде, и хочется почитать по-русски.

— Где вы больше всего любите выступать?

— В Центре ДОМ. В Москве, в принципе, нет площадок. Есть только ДОМ и ЦДХ. Все остальное — это клубы или большие залы. Хотя играть в больших залах очень приятно. Вот мы сейчас выступали во Франции, в зале на 2400 человек — играли на разогреве у Тирсона, поэтому не на нас люди пришли, но играть было очень приятно.

— А что вы сами слушаете, если у вас есть свободное время?

— Я на самом деле очень мало слушаю музыки. К сожалению. И времени нет, и тяжело слушать музыку.

— И все же?

— Ну во Франции я в основном слушаю так называемый новый французский шансон. Это такие маленькие группы по 2 — 3 человека. Очень традиционная музыка, идущая еще, наверное, от Эдит Пиаф. Но сделанная совершенно по-новому.

— Идеи сделать совместный проект не возникало?

— Нет. Может быть, будет что-то с использованием вокала и французского языка. Но, конечно, не шансон. Хотя на самом деле они делают все это очень хорошо. И я думаю, что любая группа из французской подворотни по своему мелодическому языку и гармоническому мышлению гораздо более выразительна, чем все русские профессиональные современные композиторы — я имею в виду эстрадных. Они просто чудовищно плохи. И Раймонд Паулс, например, на их фоне просто Берлиоз.

Беседу вела Клара Вельтман

реклама

вам может быть интересно

Памяти Жоржа Претра Классическая музыка

рекомендуем

Театральное бюро путешествий «Бинокль»

смотрите также

Реклама

Тип

интервью

Раздел

классическая музыка

просмотры: 1459