Белла Давидович: «Предпочитаю романтическую музыку»

Ее обаяние безгранично: две-три фразы — и вы навечно у ее ног. Ее игра невероятно пластична и красива — ее пальцы извлекают сладостные звуки из самого заурядного рояля: эта артистка знает секреты, которые мы считали утраченными с уходом великих мастеров прошлого. Но она и принадлежит к тому золотому веку, хотя живет и играет сейчас для нас. Это, конечно же, несравненная, изумительная Белла Давидович, женщина поразительной судьбы. После выступления в Большом зале консерватории с Государственным камерным оркестром под управлением К.Орбеляна Белла Давидович ответила на наши вопросы.

— Белла Михайловна, ваше участие в юбилейном концерте бывшего легендарного баршаевского оркестра как-то связано с его историческим прошлым?

— Во времена, когда Рудольф Баршай возглавлял этот коллектив, мне не приходилось с ними играть ни разу. Что касается Камерного оркестра под управлением Орбеляна, то у нас были совместные выступления. С сыном Дмитрием Ситковецким мы исполняли Двойной концерт для скрипки и фортепиано Мендельсона, прошедший с большим успехом. В январе этого года я встретилась с Орбеляном в Нью-Йорке после блистательного выступления его оркестра с Дмитрием Хворостовским в Эвери-Фишер-холле. Когда я зашла поздравить солиста и дирижера, то маэстро спросил, могу ли я приехать в Москву. Конечно, из Нью-Йорка вылетать на один концерт очень сложно, особенно в мои годы. Но так как я знала, что у меня рядом с предложенным числом запланированы три концерта с оркестром в Мадриде и все равно буду в Европе, то дала согласие, и вот я здесь. Орбелян сам предложил сыграть мне Первый концерт Мендельсона. Сочинение у меня в репертуаре, и я считаю, что оно имеет полное право звучать в серьезном концерте. В России я его никогда не играла — тем более мне было интересно принять это предложение.

— Вы играете преимущественно с оркестром?

— По-разному. В феврале были три сольных концерта в Голландии. В июле, если позволит здоровье, у меня состоятся два сольных концерта в Германии — в Пассау и в Рейнгау, где проходит крупный музыкальный фестиваль. Так что ограничений особых нет. Правда, думаю, эти летние концерты станут последними сольными выступлениями. Мне сейчас физически легче играть с оркестром и камерную музыку. С такими программами запланированы на осень туры по Германии и Голландии, включая выступление в амстердамском «Концертгебау», концерты в Испании.

— Вы готовили специальные программы к юбилеям Моцарта и Шостаковича?

— Нет. Моцарта я довольно часто включаю в свои программы. Последние пять лет я открывала многие сольные концерты ре-минорной фантазией Моцарта и си-бемоль-мажорной сонатой. В репертуаре 5 — 6 фортепианных концертов Моцарта. Но сейчас все так уже устали от обилия моцартовских исполнений, что импресарио, наоборот, просят: «Не играйте Моцарта!» Что касается Шостаковича, то я периодически обращаюсь к его Прелюдиям. Особое воспоминание связано у меня со Вторым фортепианным концертом, который много лет назад я исполняла в Большом зале консерватории в присутствии автора. Я выступала с Госоркестром под управлением Константина Иванова — тогдашнего главного дирижера коллектива. Мне очень приятно вспомнить все хорошие слова, сказанные автором.

— А на репетициях он не присутствовал?

— К сожалению, нет. Мы просили его, но он был занят, как мне кажется, на сессии Верховного Совета и не смог прийти. Я спросила в артистической после концерта: есть ли у него какие-то пожелания? Он сказал: «Хотелось бы, если можно, Белла, чуть-чуть сдвинуть темп финала». Что я запомнила и в дальнейшем, если мне приходилось играть этот концерт, я выполняла это указание.

— Оглядываясь назад, расскажите, пожалуйста, с чем был связан ваш отъезд в 1978 году из СССР. Были политические или жизненные причины?

— Мой сын уехал в эмиграцию в 1977 году. Я осталась здесь, так как на мне были мама и сестра, которых не могла бросить. Я заявила тогдашнему ректору, что это решение моего сына, который абсолютно взрослый и самостоятельный человек, но я продолжаю жить здесь, продолжаю работать, играть в России; но если почувствую, что становлюсь «белой вороной», что моим студентам запретят принимать участие в международных конкурсах, то я вынуждена буду уехать. И такая ситуация возникла. В консерватории, где я работала как совместитель — моя основная работа была в Московской филармонии, — мои студенты сразу почувствовали на себе, что в связи с отъездом моего сына мои позиции пошатнулись. Мне «зарезали» две поездки — сняли гастроли в Италии и в Голландии, где я играла с 1966 года ежегодно. Оставались гастроли только по СССР. Надо сказать, что из пианистов моего поколения ни один из музыкантов не выступал по Советскому Союзу больше меня. Я играла буквально везде: бывали случаи, что находилось только пианино, и я играла на нем, выступала в детских музыкальных школах, перед трудновоспитуемыми детьми в ПТУ в Красноярске, которые выражали свое недовольство тем, что после одной из пьес Чайковского начали хлопать стульями, поднимая сиденья. Я прошла через все. И конечно, страшила перспектива не увидеть никогда своего единственного сына — кто знал в 1978 году, как сложится политическая ситуация в России? В тот момент я, посоветовавшись с близкими, решила, что мне надо тоже уезжать.

— Насколько трудно или, наоборот, легко складывалась ваша карьера на Западе?

— Я прошла весь путь еврея-иммигранта. Вначале я попала в Вену, где вспомнили, что я в один из приездов в Италию играла на рояле «Бёзендорфер». Мне тут же дали возможность заниматься в ателье этой фирмы в Вене. Затем я должна была выехать в Рим. Там меня попросили сыграть для эмигрантов, находящихся в тот момент в Риме. Я дала концерт в американской церкви, куда пришли представители американского посольства. Меня попросили сыграть в академии, куда съезжаются люди, получившие стипендию для стажировки в Италии. После этого оформление моих документов шло так, как ни у кого. Мгновенно были подписаны все необходимые бумаги, и я выскочила в Америку. Но там меня никто не знал, хотя в свое время обо мне писал знаменитый американский музыкальный критик Гарольд Шонберг, много лет работавший в «Нью-Йорк таймс». Он слышал меня совершенно случайно в Москве, во втором отделении моего сольного концерта в БЗК. По прибытии в Нью-Йорк он сообщил по радио о том впечатлении, которое оставила моя игра.

— Вы с ним потом познакомились?

— Да, это получилось очень забавно. Знаменитый Эвери Фишер, чьим именем назван большой концертный зал в Нью-Йорке, дал грант моему сыну на продолжение его музыкального образования. И, зная меня по выступлениям в Нью-Йорке, пригласил к себе домой помузицировать — в тесном дружеском кругу. Мы с Дмитрием с удовольствием пришли. Когда меня после сольного номера попросили сыграть с Димой, я, естественно, поставила ноты. И попросила Фишера, чтобы кто-нибудь мне перевернул страницы. Ко мне подвели некоего господина, которого я спросила по-английски: «Вы — музыкант? Сможете вовремя перевернуть ноты?» — «Да, пожалуйста». Он действительно все сделал хорошо, потом был ужин, пожелания успехов. Когда мы прощались, то я подала руку этому господину, и в этот момент хозяин дома сказал: «А теперь познакомьтесь, Белла, это и есть Гарольд Шонберг». Можете себе представить, какой вокруг стоял хохот! Ведь я спросила у него, знает ли он музыку!

А потом был мой дебют в Карнеги-холле, который прошел настолько удачно, что я получила после этого все лучшие оркестры Америки и лучшие залы для сольных и симфонических концертов. С этого все пошло. Вплоть до того, что я даже справляла 10-летие своей деятельности на сцене Карнеги-холла. Это было отмечено: моя фотография есть в фойе зала и помещена в книге, которую мне подарили в Карнеги-холле к 100-летию зала. Это все очень приятно.

— Наверное, за годы вашей блестящей артистической карьеры случалось много интересных творческих встреч. Например, с какими дирижерами вам доводилось выступать?

— В моей жизни дирижеров было очень много. Я с большой любовью вспоминаю первого дирижера в моей жизни — Николая Павловича Аносова, отца Геннадия Николаевича Рождественского. Аносов был главным дирижером в Баку, откуда я родом. Мне было 9 лет, когда я дебютировала с оркестром, сыграв Первый концерт Бетховена. Через два года мы повторили наше сотрудничество — это уже был Концерт Шумана. Перед отъездом в Варшаву в 1949 году Николай Павлович руководил оркестром, с которым мы обыгрывали Концерты Шопена. Другая встреча — с Кириллом Петровичем Кондрашиным, с которым я познакомилась в возрасте 16 лет. Приехал молодой, красивый дирижер в Баку на летний сезон, и мы с ним исполнили Концерт Грига.

Из американских дирижеров вспоминается знакомство с Юджином Орманди. В начале моей американской карьеры импресарио Жак Лайзер написал маэстро Орманди письмо, вложив туда кассету с моей записью и попросив, если будет возможность — дать мне сыграть в Филадельфии. Как ни странно, пришел ответ. Я говорю так, поскольку теперь, когда мой сын стал дирижером, я знаю, какое количество кассет приходит дирижерам, и у них, конечно же, почти нет времени их слушать. Естественно, что Орманди был весьма занят и тоже не слушал. Но на пакете было помечено, что запись сделана с концерта в Милане, и он написал такой ответ: «Господин Лайзер, я получил ваше письмо, к сожалению, мы не можем пока предоставить возможность выступить вашей... певице». Милан у него ассоциировался с Ла Скала. Мы, конечно, посмеялись. Прошло совсем немного времени. Прилетев в очередной раз в Голландию, узнаю, что у меня с оркестром Роттердамской филармонии выступление в Роттердаме, в программе — Второй концерт Сен-Санса, довольно удачная моя работа. А затем с этим же оркестром планируется проездка в Брюссель. Дирижер — маэстро Орманди. Я тогда совсем не могла объясняться со своими дирижерами по-английски и попросила мою голландскую подругу, в доме которой обычно останавливалась, помочь. Она присутствовала в артистической, когда зашел маэстро Орманди, поздоровался со мной и сказал: «Пожалуйста, мадам, сыграйте несколько мест, где у вас есть пожелания ко мне». Мадам начала играть, и буквально через две минуты он, обращаясь к моей подруге-переводчице, воскликнул: «Почему же мне никто до сих пор не говорил об этой замечательной пианистке!» Моя подруга, зная эту ситуацию, начала громко смеяться. Так мы познакомились. Концерты прошли хорошо, и затем я получила уже приглашение в Филадельфию. Был большой тур филадельфийского оркестра с русской программой, только из сочинений Рахманинова, где я солировала в Первом фортепианном концерте.

Еще вспоминается общение с Риккардо Мути, сменившим Орманди на посту главного дирижера Филадельфийского оркестра. С ним я играла Первый концерт Шопена. Выступала с Эшенбахом, Слаткиным, Джерри Шварцем. Конечно же, с Ростроповичем, когда он возглавлял Вашингтонский национальный оркестр. Мы получали радость от совместного музицирования и также вместе выступали в Карнеги-холле. Как-то произошла трогательная встреча с Куртом Зандерлингом, с которым мы неоднократно играли в свое время в Ленинграде.

— Вы не упомянули еще одного дирижера — Давида Федоровича Ойстраха!

— Действительно, я выступала в его дирижерских концертах и даже участвовала в последнем концерте Давида Федоровича. Он проводил брамсовский цикл в Амстердаме и пригласил меня сыграть Первый фортепианный концерт Брамса. В этот вечер он также дирижировал Вторую симфонию, а потом этот концерт повторялся еще раз. По возвращении в Москву он планировал исполнение Концерта Шоссона для фортепиано, скрипки и струнного квартета, который мы с ним неоднократно играли в Ленинграде с Квартетом имени Танеева. Давид Федорович хотел показать это исполнение и в Москве. У него как раз должен был быть сольный концерт в БЗК, где в первом отделении он собирался играть сонаты со своим постоянным партнером, замечательной пианисткой Фридой Бауэр, а во втором — Шоссона. Но его не стало. Спустя две недели я пошла к тогдашнему директору БЗК Марку Борисовичу Векслеру и спросила: «Осталось ли это число за Ойстрахом, не занят ли зал?» — «Нет, мы пока держим его свободным». Тогда мне пришла в голову мысль сделать концерт памяти Давида Федоровича и сыграть в первом отделении Трио Чайковского «Памяти великого художника» с Олегом Крысой, который был в свое время учеником Ойстраха, и с ныне покойным Михаилом Хомицером, неоднократно выступавшим солистом в дирижерских концертах этого легендарного музыканта. А после перерыва — все-таки Шоссон, но вместо Давида Федоровича будут играть Лиана Исакадзе, в прошлом ученица Ойстраха, и танеевцы, которые выразили согласие приехать специально на этот концерт. Так это и было, концерт засняли на телевидении. Прошло время, я уехала, мое имя было вычеркнуто отовсюду. Особенно обидно, что вышла книга о моем любимом профессоре Якове Владимировиче Флиере и в этой книге нет упоминания обо мне. А ведь я была у него первой победительницей на международном конкурсе! Хотя, конечно, я понимала, что таково время. На телевидении пленка исчезла. Но Олегу Крысе удалось узнать, что Трио Чайковского все-таки не размагнитили, и он сумел достать эту запись, ее в Америке реставрировали, убрали шумы, и вышел компакт-диск. Вы знаете, до сих пор, когда слушаю, у меня мурашки бегут по телу. Я вспоминаю настроение этого вечера, ту наэлектризованную атмосферу в переполненном БЗК через месяц после смерти Ойстраха.

— Расскажите о вашем семейном дуэте с Дмитрием.

— Мы музицируем не только как рояль со скрипкой, но и как рояль и дирижерская палочка. Играть с сыном — огромная ответственность, но и огромная радость. На репетициях бывают творческие разногласия, но пытаемся найти компромисс. Я всегда стараюсь прислушаться к его мнению: ведь у него «теперешние» уши. Переиграв много музыки, мне хочется услышать свежий подход. И я иду на уступки, но и Дима если видит, что я права, то охотно идет навстречу.

— Вы много лет преподавали в Джульярде. Насколько американская система преподавания отличается от Московской консерватории, где вы много лет работали?

— Я ушла из Джульярда, проработав около 20 лет. После Московской консерватории, где я застала еще поколение гигантов — Нейгауза, Гольденвейзера, Оборина, Фейнберга, Игумнова. Затем были Флиер, Зак, Гилельс, — не все для меня было привычно. В Джульярде учатся 4 года. За полгода я должна была дать всего 15 часов занятий. За это время научить ничему нельзя, тем более что общий уровень поступающих значительно ниже, чем в Московской консерватории. Приходилось давать дополнительные уроки, чтобы студенты выглядели прилично на экзамене.

— Приносила ли педагогика моральное удовлетворение?

— Было довольно много студентов русскоязычных, что облегчало дело, так как мой английский еще недостаточно хорош. У меня не было времени учить язык. Я приехала и сразу же должна была начать играть, иначе бы упустила возможность сделать карьеру: ведь мне шел тогда уже 51-й год, и конкуренция была бешеная! Что мне понравилось в Джульярде: там ребята играют огромное количество камерной музыки. В мое время в Московской консерватории играли или одну сонату за год, или трио. И все. Там же любой, даже средний пианист, не говоря уже о струнниках, играет массу сочинений. Теперь в Джульярде читается курс, где сравниваются разные интерпретации одного и того же произведения, и студенты анализируют, комментируют их. И приятно, что часто звучат записи Эмиля Григорьевича Гилельса. Я застала его один сольный концерт в Америке в 1979 году. Его там очень любили.

— Какие пианисты оказали на вас влияние?

— Нейгауз, Игумнов, Флиер. У меня с ними был личный контакт. Занятия с двумя последними оставили самый глубокий след в моей жизни. Я вспоминаю их с особым чувством после всех моих концертов, тем более удачных, и мысленно всегда благодарю. К Игумнову я попала еще девочкой, в 12-летнем возрасте, в 5-й класс ЦМШ. Он меня послушал до этого в Баку и сказал моим родителям: «Я с детьми не занимаюсь, но, если пошлете вашу дочь в Москву, я эту девочку возьму». Раз в неделю со мной занимался его ассистент, а другой раз — он. Это была очень интересная работа над звуком. Игумнов говорил: «Клавиши надо не толкать, а ласкать». И я стараюсь следовать его завету.

— А кого из нынешних российских пианистов вы знаете?

— Конечно, это и Михаил Плетнев, кстати, в прошлом студент Флиера, и Григорий Соколов. Они — замечательные музыканты. Я сознательно не называю их пианистами, так как для меня пианист и музыкант — разные вещи. Из более старшего поколения — Элисо Вирсаладзе, Николай Петров, обладающий прекрасным, мягким туше. Этих людей я постоянно слушаю. Например, в конце января, прилетев в Голландию на гастроли, я уже по телефону от своих менеджеров знала, что мне приготовлен билет на сольный концерт Григория Соколова. Он играл Баха, Сонату № 17 Бетховена и Первую сонату Шумана. После концерта я зашла к нему и сказала: «Гриша (а я его знала еще мальчиком, дружа с его родителями), моя особая благодарность за последнюю страницу первой части шумановской сонаты. Я никогда в жизни не забуду это звучание, это непрерывное легатиссимо!» В Европе у Соколова блестящая репутация. В Америке очень любят Михаила Плетнева, у него всегда аншлаги, публика на сцене. Еще прекрасно принимают Женю Кисина. Он очень раскрылся, много выступает с самыми разными программами, даже с дирижером Ливайном на двух роялях.

— Каковы ваши репертуарные предпочтения?

— Безусловно, романтическая музыка, где я как-то больше нахожу общий язык с автором. Она мне ближе, хотя в моих программах присутствуют абсолютно разные композиторы.

— Играете ли вы современную музыку?

— Почти нет. Правда, к моему 75-летию Родион Щедрин написал замечательный Фортепианный концерт № 6, который посвятил мне. Сочинение было закончено тогда, когда я перенесла операцию на глазу и совершенно не могла учить и играть по рукописным нотам. Но он все же прозвучал на моих юбилейных концертах в Голландии: первой исполнительницей стала Екатерина Мечетина, прекрасно сыгравшая его под управлением Дмитрия Ситковецкого. Сейчас концерт издан, и я, если позволит здоровье, собираюсь сама исполнить это сочинение.

Беседу вела Евгения Кривицкая

реклама

вам может быть интересно

От «Виртуозов» до «Виртуозов» Классическая музыка

рекомендуем

Театральное бюро путешествий «Бинокль»


смотрите также

Реклама