Скрижали Шёнберга

«Моисей и Арон» в Вене и Мюнхене

27.07.2006 в 00:28

Одновременно две постановки оперы Арнольда Шёнберга в Венской и Баварской Операх стали событием конца сезона.

Пристальный интерес ведущих театров Европы к малоизвестному в России сочинению (мировая премьера — Цюрих, 1957) требует комментария. «Моисей и Арон» формирует новую эстетику оперы. Это программное послание ХХ века. Музыкальный театр Шёнберга — современная кафедра. Здесь сочетаются религиозно-философская доктрина и манифест нового музыкального мышления: спор тезисов о поиске пути, свободы духа и веры несет додекафония — открытие Шёнберга, независимость от традиции. Неслучайно, кстати, совпадение числа 12 с количеством букв в оригинальном названии оперы «Moses und Aron» (композитор даже сокращает ради этого на одну букву библейское имя Аарон) и 12 коленами Израилевыми. Перед нами драма идей, духовно-интеллектуальная дискуссия (Моисей — Арон — народ) в форме ораториального действа, разыгрывающего сюжет из Ветхого Завета (2-я книга Моисея). Произведение жизни Шёнберга (с 1923-го — замысел в разных формах, 1930 — 1932-й — сочинение двух актов, до 1937-го — другие эскизы оперы, оставшейся незаконченной) — миссия автора и знак времени. Нарастание антисемитизма и приход фашизма совпадают с борьбой еврейского народа за свою судьбу и государство (идея родины, Новой Палестины).

Обретение иудаизма как самосознания не сводимо для композитора к ортодоксальной религии. Да, избранный Богом народ должен избрать новую, истинную веру. Но вера — результат глубокого постижения космоса иудаизма в слиянии ветхозаветного и современного начал. Зерно концепции — поиск истины в идее монотеизма. Она трактуется и в вечном, абстрактном, и в современном, даже политическом аспекте. Единый Бог — единый народ: для евреев пришло время собирать камни. Только в союзе с единым Богом обретается земля обетованная — Новая Палестина. Внутренний абсолют духа и мысли, твердости и чистоты, цельности и цели несет Моисей. Его первые слова в начале оперы: «единственный, вечный, вездесущий, невидимый и непостижимый Бог». Бог как духовно-абстрактная, а потому исключительная, запредельная идея. Арон же, пытаясь в целях компромисса приблизить, опредметить истину (Бог действенен только в доступном, конкретном виде), удаляется от нее. Конфликт братьев, мыслителя и оратора, между собой и с народом (в итоге уходящим с Ароном) — борьба нового и старого, восхождения к истине и комфорта инерции, мудрой радости открытия и страха перед сверкающим моментом истины. Вновь ставятся вечные вопросы: суть и явление, дух и материя, мысль и слово, свобода и компромисс на пути к ней, терпимость и догматизм.

Спектакли ищут пути к заповедям Шёнберга по-своему. Значительная, прежде всего в музыкальном плане, работа Венской Оперы (дирижер — Даниеле Гатти, режиссер — Рето Никлер, художник — Вольфганг Гуссман) не стесняется узнаваемой публицистики. Темная сцена усеяна людьми (шапочки — символ узников концлагеря) с чемоданами. Они окружены множеством фотографий лиц в развороте черного планшета: все сосредоточены в ожидании истины. После того как Арон, показав (с помощью компьютерной графики) три чуда, убеждает народ в могуществе нового Бога, Моисей в конце 1-го акта формулирует идею надписью мелом на стене: «Я мыслю Бога». Более театрально решение в Мюнхене (Зубин Мета, Дэвид Паунтни, Раймунд Бауэр). Сдавленная вогнутым крылом самолета сцена символизирует жесткое пространство, догму пророка и мучительный путь наверх. Это пространство в 1-м акте эффектно и разнообразно заполняет черная масса хора. Оригинально само начало. Моисей и Арон — старцы-двойники в белом и антагонисты — распластались на крыле-горе, связанные красным канатом родства. Зеркальная композиция (Моисей вверху, Арон — у подножия, головой вниз) обострена зримыми голосами из горящего терновника: шесть персонажей с красной копной на голове поют из люков.

Музыкально-драматический центр оперы — сцена с золотым тельцом (2-й акт) — символ неистинности, агрессивная реакция на боязнь новой веры и духовного совершенства. Телец — идол привычки и привычный идол. Венский спектакль представляет оргию у тельца как золотое шоу, где разрушается обретенное Моисеем понятие «Я мыслю Бога». Люди зачеркивают ключевое, но непонятное для них «мыслю». Более того, воплощением идола становятся гигантские позолоченные буквы «Я Бог». В Баварской Опере — оргия извращений и насилия, вакханалия красок и крови. На опустевшей сцене (разъехавшись, вывернутые секции крыла теперь окаймляют ее) беснуются байкеры в красном с подружками (явление князей 12 колен), а палачи смачно перерезают горло девушкам а натюрель (эпизод кровавой жертвы): театр экстрима и боди-арта, крик масс-культуры. Еще одна кульминация — сцена Моисея с Ароном, где Арон утверждает: скрижали с заповедями — только доски с изображением, «часть мыслей». В отчаянии донести истину Моисей разбивает доски. В Вене — буквально. В Мюнхене — в переносном смысле: смятенный зверской оргией, он разрывает в кровь начертанные на теле письмена-заповеди Бога. Огненный столп, превращающийся на утренней заре в столп облаков, становится для евреев, по словам Арона, знаком Бога: знаком не себя, но пути к себе — пути в землю обетованную. В отчаянии оттого, что он видел изображение Бога, Моисей вопрошает: неужели толкование Арона верно, а то, что он мыслил, было безумием? Не в силах больше говорить он падает на землю.

Взвинченная атмосфера находит глубокий исход в исповеди одиночества Моисея (финал 2-го акта). В Вене он больше рефлексирующий интеллигент (Франц Грундхебер), в Мюнхене — уязвимый в современном мире, но мощный фундаменталист (Джон Томлинсон): оба захватывают экспрессией. Опера Шёнберга — проповедь миссионера и высокий образец искусства ХХ века: интеллектуально страстного, но опосредованного, доведенного до умственного экстракта вне традиционной оперной чувственности: «Подлинное искусство холодно» (Шёнберг). Это элитарная, идеологическая опера и всегда предельно серьезная, искренняя до обнажения музыка. Она разработана с выдающимся мастерством в изощренной оркестровой и хоровой полифонии и в отточенном рисунке сольных партий.

В основе оперы 12-тоновый ряд с 48 вариантами — энциклопедия серийного мышления. Гатти и Мета виртуозно читают ее: первый — кудесник деталей, второй — художник стереофонической звуковой картины. Главное — непримиримый интонационный конфликт: глубина слов познавшего истину Моисея (его речь переходит в Sprechgesang, разговорное пение), отрицает виртуозно скользящее пение манипулятора масс Арона (в этой партии великолепны Томас Мозер в Вене и Джон Дащак в Мюнхене). Смысловая тяжесть мысли-слова, его графика в контрапункте с оркестром и вокалом рождают новый образ музыкального театра ХХ века. Слово выступает как опора-посох, проводник, пастырь. Его отсутствие невосполнимо и для Моисея: «О слово, ты слово, что мне не хватает!» (последняя фраза Моисея в финале). «Моисей и Арон» — скрижали Шёнберга, пророка новой музыки. Спектакли Вены и Мюнхена еще раз доказывают, что он опережает свое время. Набрав высоту, достойную библейских полотен Генделя, опера-оратория Шёнберга стала картиной века в его перспективе. Утверждение нового звукового мира, радикальная художественная воля, устремленность в решении вечных вопросов делают «Моисея и Арона», как никакую другую оперу ХХ века, искусством будущего.

Евгения Кривицкая

Тип

рецензии

Раздел

классическая музыка

Персоналии

Арнольд Шёнберг

Произведения

Моисей и Аарон

просмотры: 115

реклама

вам может быть интересно

Шубертиада, или 180 лет спустя Классическая музыка

рекомендуем

Театральное бюро путешествий «Бинокль»

смотрите также

Реклама

Тип

рецензии

Раздел

классическая музыка

Персоналии

Арнольд Шёнберг

Произведения

Моисей и Аарон

просмотры: 115